Но костюмы не имели связи с миром. А камеры — что камеры для человека, который заведовал тут всем?..
— Но, выбирая между шутником и будущим всего мира…
— Умоляю вас! — Лицевую маску заливали слезы.
И он постыдно разрыдался, чувствуя, как носок ботинка уже оказался за границей решетки мостика.
Но падения в расплав, который поглотит его без следа, отчего-то не происходило. Да и рывков — тех тоже больше не было.
— Ну, успокойся… — Раздался добродушный голос.
Был только успокаивающий говор профессора в наушниках — отеческий, сочувствующий, поддерживающий его неспешным монологом. Мол, с кем не бывает. И вопросами, на которые хотелось только истово соглашаться, что нет — никогда больше!
— Это ведь в первый и последний раз?..
Остин вновь закачал головой — так, чтобы даже сковывающий движения прорезиненный плащ не был помехой.
— Внушение я твоим ребятам сделал. Будут молчать. Но и ты, будь добр, последи. Если кто-то что-то ляпнет, где-то пошутит — чтобы я узнал это сразу же. Ты понял?
— Да, профессор.
— А проверю я тебя проще простого. Остальные доложат, а ты промолчишь.
— Я понял, профессор. Больше не повторится.
— И уйми уже слезы, твои датчики аж сияют красным. Лучше посмотри, какая красота.
Остин, подавив желание протереть глаза через шлем, посмотрел на расплав ванны — там, словно в кино с выключенным звуком, из бешенства самой черной бури пробивались вспышки упрямой грозы…
— Красиво, — выдохнул он.
— А ты говоришь — креветка…
— Извините…
— Да ладно. — Потрепали его тяжелой ладонью по плечу. — Все ошибаются. Не повторяй ошибки, и все будет хорошо. Если что случится — что надо делать?
— Идти к вам.
— Ну вот. А я ведь говорил это в самый первый день.
Щелкнул металл вновь.
— Я застегнул твой трос. Пожалуйста, не забывай это делать. Мне бы не хотелось терять способного ученого… И еще, просьба.
— Да?
— Приходи сюда, как и раньше. Я себе не прощу, если из-за меня ты станешь избегать этого места. И этой красоты. Я, признаться, сам часто бываю тут, как выдастся свободная минутка…
— Конечно. И еще раз простите. Это и вправду моя вина. Я…
— Ты все понял — и это главное. Совещание через двадцать минут. У нас новый пакет интереснейших сведений — я бы послушал твое мнение. Приводи себя в порядок и присоединяйся.
Тяжелые шаги, от которых подрагивала решетка, принялись удаляться на выход.
Сам же Остин принялся неуклюже подниматься.
На душе было пасмурно, тоскливо — волнами захлестывала то обида на профессора, то злость на себя, то желание немедленно уволиться, то он сыпал проклятиями на гада, который его сдал, то вновь винил себя, как мог сказать такую глупость…