Мы снова двинулись в путь. Напряжение нарастало. Каждый поворот казался знакомым, каждый завал — уже виденным. Я уже почти смирился с мыслью, что мы заблудились в этом подземном царстве навсегда, как вдруг Валуев резко поднял руку.
— Стой! — его шепот прозвучал как выстрел.
Мы замерли. Сержант выключил фонарь. Мы последовали его примеру. Абсолютная, беспросветная темнота сомкнулась вокруг. И в этой темноте я увидел, что совсем недалеко, в одном из боковых ответвлений, горел тусклый электрический свет.
Мы без слов, жестами, договорились о дальнейших действиях. Валуев показал на глаза, потом на источник света — наблюдаем. Все кивнули. Мы прижались к стене и стали медленно, бесшумно продвигаться вперед.
Через несколько метров штольня сделала поворот. Осторожно выглянув, мы увидели, что коридору, по которому мы шли, примыкает более широкая и высокая галерея. По ее потолку был проложен электрический кабель, к которому через каждые двадцать метров были подвешены тусклые лампочки, дававшие очень слабый, но вполне реальный свет.
Под лампами стояли штабеля с деревянными ящиками. Я присмотрелся к маркировке — готическим шрифтом там было выведено: «7,92 mm Patronen». Винтовочные патроны.
Мы переглянулись и радостно кивнули друг другу. Похоже, что наш отряд все–таки достиг цели — склада боеприпасов. Осталось только найти место складирования артиллерийских снарядов — для установки взрывного устройства.
Валуев показал жестами: полная тишина, фонари не использовать, двигаться с максимальной осторожностью. Теперь наша жизнь зависела от каждого шага, от каждого случайного звука.
Мы медленно пошли дальше, скользя, как призраки, вдоль стены. Я чувствовал, как бешено колотится сердце, но разум был холоден и ясен. Каждый нерв был натянут до предела. Я достал «Наган» с «Брамитом» и неосознанно проверил «Браунинг» в кармане — он был на предохранителе, готовый к бою.
Внезапно из одной из боковых штолен донеслись приглушенные голоса. Мы замерли, вжимаясь в стену. Говорили по–русски.
— … а я ей: Машка, ты у меня самая красивая, давай поженимся… А она мне — дурак, сначала надо батю спросить… — доносился слабый голос.
— Брось, Петрович, опять ты о своей жене! — перебил его другой, более молодой. — Давай уже спать.
— Какое там спать… — вздохнул первый. — Жрать охота так, что кишки скручивает. Только воспоминаниями о бабе и спасаюсь.
Мы крайне осторожно, по шагу в две секунды, приблизились к месту, откуда доносились голоса. Вход в боковой коридор был перекрыт массивной стальной решеткой, запертой огромным висячим замком. За ней, в длинном каменном мешке, прямо на голом каменном полу лежали люди. Их было человек пятнадцать–двадцать. Укрытые чем попало — кто–то рваной шинелью, кто–то грязной тряпкой, они прижимались друг к другу, пытаясь согреться. У самого входа сидели двое в замызганных красноармейских гимнастерках — мужчина лет сорока и совсем юноша, старше меня года на два. В тусклом свете единственной лампочки, висящей снаружи решетки, они выглядели как живые скелеты — впалые щеки, горящие лихорадочным блеском глаза, руки, похожие на птичьи лапы.