— Ты чего, Игнат Михалыч, дорогу забыл? — тихо спросил Валуев, и в его голосе впервые прозвучала тревога.
— Сорок лет прошло, сержант! Я здесь примерно в твоем возрасте лазил. После этого целая жизнь прошла… — с горечью ответил старик. — Дай минуту. Я обязательно вспомню. Кажется сюда… — он неуверенно указал на левый проход.
Мы свернули в левый туннель. Он оказался уже предыдущего, и вскоре нам пришлось идти почти согнувшись. Нарастало клаустрофобическое напряжение. Казалось, что стены смыкаются, свод давит сверху, выжимая последний воздух. Я чувствовал, как по спине стекает горячий пот, несмотря на прохладу.
Внезапно путь преградил завал. Несколько подпорок рухнули, завалив проход грудой камней и бревен.
— Черт, — выругался Алькорта. — Придется возвращаться и искать обходной путь.
— Подождите, — сказал Игнат. — Кажется, можно пролезть сверху. Видите? Там пустота.
Он был прав. Между грудой обломков и сводом оставался узкий лаз. Пришлось снять оружие, и даже ремни. Проползали по одному, задерживая дыхание. Соленая крошка сыпалась за воротник, царапала руки. В голове неотступно крутилась мысль: а что если свод рухнет прямо сейчас? Здесь, под землей, в полной темноте…
Выбравшись из завала, мы оказались в еще более узком коридоре. Дышать стало тяжелее. Я ловил себя на том, что начинаю паниковать, и силой воли заставлял себя успокоиться. «Дыши глубже, — командовал я себе. — Ты не шестнадцатилетний мальчишка, ты взрослый мужчина. Возьми себя в руки».
— Пионер, ты как? — тихо спросил Валуев, словно угадав мое состояние.
— Ничего, Петя, я выдержу, — выдохнул я. — Просто темнота немного давит.
— Всё нормально, — поддержал Алькорта. — Главное — не думать, что над тобой несколько сотен тонн соли и камня. Тогда вообще весело становится.
Мы пошли дальше. Коридоры ветвились, пересекались, образовывали настоящий лабиринт. Игнат шел все более неуверенно, часто останавливался, водил фонарем по стенам, ища хоть какие–то знакомые приметы.
— Кажется, мы уже здесь были, — наконец не выдержал я, указывая на приметную трещину в стене, похожую на молнию. — Мы ходим по кругу, Игнат Михалыч.
Старик обернулся. Его лицо в свете фонаря было усталым и растерянным.
— Возможно, ты прав, сынок, — тихо признался он. — Простите, ребята.
В его голосе звучала такая искренняя горечь и стыд, что мои подозрения мгновенно улетучились. Этот человек делал все, что мог.
— Ничего, дед, — сказал Валуев, и в его голосе не было ни капли упрека. — Лабиринт, он и есть лабиринт. Будем искать дальше. Рано или поздно выйдем.