— Это не составит труда, Ваше Величество. Катрин — очаровательный ребёнок. Но в чём тогда ваш вопрос?
— Скажите, граф, вы… — она замялась с явной неловкостью и досадой, но всё же продолжила. — Вы не наложили на неё никакого заклятия?
— Заклятия? — чего угодно ожидал я от этого разговора, только не обвинений в колдовстве.
— Да, мой муж тоже говорит, что я несу чушь, — вздохнула императрица. — Он совершенно не суеверен. Но я росла в Лоэции, у нас более… сложное отношение к этому. Не бойтесь, скажите честно. Если это было необходимо, чтобы победить Красный Мор, я пойму. В любом случае, это останется между нами.
— Но почему вам вообще пришло это в голову, Ваше Величество?
— Я очень благодарна, что вы спасли Катрин от болезни. Мы уже смирились с тем, что лишимся дочери, лекари говорили, что ни единого шанса… Но вы пропали с ней на четыре месяца и вернули здоровой. Это само по себе чудо, хотя Перидор уверяет, что это не колдовство. Допустим, что так. Но Катрин… С ней что‑то не так.
— Что именно?
— Во-первых, вы для неё стали… Чем‑то вроде ангела-хранителя. Она разговаривала с вами каждый вечер, и, да простит Господь моё кощунство, почти молилась вам. Уверяла меня, что вы её слышите.
— Клянусь, это не так, — улыбнулся я растерянно.
— Вы знаете, что у неё есть ваш портрет?
— Нет, откуда?
— Кажется, взяла у вашей дочери. Просто рисунок карандашом, ничего особенного, но он уже пять лет стоит возле её кровати, и она целует его перед сном. Вы тоже скажете, что это просто детская экзальтация? Мой муж считает так, но я не уверена.
— Знаете, Ваше Величество, возможно, вы правы, — признал я, — это, конечно, не заклятие и никакой магии в этом нет, но есть такое явление, как «импринтинг». Он иногда возникает как побочный эффект лечения. Некоторая иррациональная привязанность пациента к врачу. Она безвредна и обычно довольно быстро проходит сама по себе. У Катрин это почему‑то затянулось, я не знаю, какова причина. Возможно, наложение на какие‑то жизненные обстоятельства, например недостаток внимания родителей… О, простите мою непочтительность! Я подумаю, что с этим можно сделать.
— Не обязательно, любовь к паладину — это не страшно, у неё ещё есть время наиграться в чувства, до того, как мы выдадим её замуж. Меня гораздо сильнее беспокоит другое.
— Что же это?
— С Катрин… всё время что‑то случается. Что‑то… опасное. За эти пять лет её три раза сбрасывали лошади, включая самую спокойную кобылу в конюшне, которую и рысью‑то бежать не заставишь. Она взбесилась и понесла, как только на неё усадили Катрин. Моя дочь выжила чудом. Сани, в которых она каталась, провалились под лёд там, где проехали дети старше и тяжелее её. Карета с ней перевернулась и упала со склона, погибли её няня и кучер. На одной из прогулок она упала в реку, потому что обрушился мост. Спасая её, утонули два гвардейца. Когда она вошла в охотничий домик, у егеря само собой выстрелило ружьё, пуля сбила с неё шляпку. На неё нападал бешеный пёс, на неё падали со стены меч и две алебарды, четырежды мы в последний момент спасали её из пламени, когда в спальне начинался пожар. Её дважды кусали ядовитые шершни, от укуса которых умирает лошадь. Непонятно, каким чудом она выжила, — а ведь такие шершни даже не водятся в этих краях! Я не могу сосчитать, сколько раз она падала с лестниц, выпадала из окон, попадала под карету… Даже Перидор, который называет всё это глупыми суевериями, перестал брать её на прогулки и вообще старается не выпускать лишний раз из комнаты. Одно время он даже думал, что кто‑то хочет убить нашу дочь, но всё происходило совершенно случайно, и тому множество свидетелей. Моя дочь должна была умереть более сотни раз, и это только с того момента, как я решила считать. Но она всегда выживала. И всегда чудом. Катрин уверена, что её защищает от смерти её паладин. То есть вы. А я думаю — может быть, это не защита, а проклятье?