Людишки. Обычные, нормальные людишки, живущие своей жизнью на твёрдой земле.
Я перевёл взгляд на дальний конец зала.
На троне сидел человек.
Старый. Настолько, что возраст определялся не по морщинам, а по тому, как тело выглядело, когда из него вытянули почти всё. Кожа тонкая, почти прозрачная, под ней синие жилки и выступающие суставы. Волосы белые, редкие. Руки лежали на подлокотниках, вцепившись в них пальцами, которые побелели от напряжения, и в эти подлокотники были вмонтированы артефакты. Кристаллы, соединённые между собой сетью каналов, пульсирующие тем же ритмом, что и руны на раме зеркала.
Его аура была нестабильной. Сила Титана внутри него билась, как огонь на ветру, то разгораясь, то угасая. Я чувствовал, что большая часть этой силы шла не в тело и не в защиту, а вниз, через артефакты трона, через фундамент, через всю толщу острова, к тому механизму, который удерживал эту громаду на воде и вёл её заданным курсом.
Он держал остров. Всей своей оставшейся силой, десятилетиями. И это высосало его досуха.
— Император Александр, — произнёс я, входя в зал. — Наконец-то.
Старик поднял на меня глаза. Мутные, с желтоватыми белками, но сознание в них ещё горело.
— Ты… — прохрипел он. — Это ты?
— Владимир Большов, — представился я.
— Зачем? — произнёс он тихо. — Зачем ты рушишь мой остров.
— Потому что могу? — хмыкнул я и кивнул на зеркало. — Красивый вид. Лучше расскажи мне, давно ли вы держите своих муравьёв в клетке?
Он не ответил сразу. Тяжёлый выдох, потом вдох, с тем свистом, который бывает у людей, чьи лёгкие работают на последнем ресурсе.
— Века… — прохрипел он. — Это было необходимо. Люди на суше… слабые. Разрозненные. Они забыли о магии, об аномалиях, обо всём. Мы сохранили знание. Мы сохранили кровь. Мы правим, потому что достойны этого.
Я посмотрел на зеркало. Город в нём жил своей жизнью. Дети бежали по тротуару. Дым шёл из труб. Фонтан работал.
— Достойны? — повторил я. — Мне нравится это слово. Оно звучит так убедительно, когда его произносит человек, который запер миллионы людей на куске камня посреди воды и внушил им, что вокруг только чудовища и пустоши. Удобная ложь. Быть царём на острове проще, чем быть одним из многих на суше.
— Ты не понимаешь, — сказал Александр, и в его голосе появилось что-то, что было не гневом, а скорее усталостью человека, который объяснял очевидное слишком много раз. — Так лучше. Для всех.
— Для тебя, — поправил я.
Мне были безразличны его мотивы и его оправдания. Забавно, конечно, как людишки цепляются за власть, строят целые миры из лжи, лишь бы оставаться наверху. Муравейник с золотой крышей. Но мне нужна была не его философия, а то, что пульсировало в его высохшем теле. Самая большая доля, ядро всей системы.