И тут звонок от бывшего мужа.
Снова прикладываю телефон к уху.
— Зачем ты это сделала? Я этих покупателей три месяца обрабатывал. — Кирилл старается сохранять спокойствие — знает, как я отношусь к разговорам на повышенных тонах, но я чувствую — ему непросто сдерживаться. Он действительно очень долго искал покупателей. Усадьба требует огромных вложений, такое мало кто может себе позволить.
— Потому что у нас весь задний двор перекопан, — теперь наседаю я. — Зачем надо было его копать? Как теперь его показывать покупателям?
— Всего одна траншея и трубы поменять на пластиковые. Их в последний раз меняли четырнадцать лет назад, они заржавели. Новые трубы, чистая вода — дороже дом. И работы должны были закончить еще неделю назад.
— Так вот, работы не закончены. — Я останавливаюсь и наблюдаю, как черная упитанная кошка вальяжно переходит мне дорогу. — В общем, мы побудем здесь еще пару дней, осмотримся.
— Ты ищешь повод, чтобы задержаться? — каким-то шестым чувством угадывает Кирилл. И это при том, что он ничего, совершенно ничего не знает обо мне и Саше. Никто не знает.
— Это мой дом. Зачем вообще надо было копать?! — скрываюсь я на него. Знаю, что не права, но все равно накрывает.
Потому что мне не нужна его забота. Мне вообще не нужна ничья забота. Сначала забота, а потом ты уже обязана отвечать на его звонки. Обязана согласиться на встречу, обсудить смету и как делить расходы или отстаивать право заплатить самой. За его заботу я плачу нашим вынужденным общением, моим временем и попытками ответить на его вопрос: “Почему?”
— Ты можешь просто сказать спасибо и не делать меня виноватым?
— А ты можешь просто не вмешиваться в мою жизнь? — Я сбрасываю вызов.
Как же я ненавижу себя за это! Это же не его вина, не его. Но он виноват в том, что не может оставить меня в покое, особенно сейчас, когда я в этом городе.
Но он прав. Я ищу повод, чтобы здесь задержаться. А это неправильно. Это место ничего мне не даст, кроме боли.
Не доходя до Сашиного дома, разворачиваюсь и возвращаюсь в усадьбу. По дороге звоню покупателям и говорю, что встретиться можем уже завтра.
Захожу в дом.
А Маши нет.
Я еще ничего плохого не успела подумать, а волосы на затылке будто приподнимаются.
“Маша!” — в истерике ору я, но откликается только эхо.
“Маша!” — в истерике ношусь я по дому. Большинство комнат заперты, как в моем детстве. Маша не откликается.
Выскакиваю в сад.
— Даник! — кричу я, подбегая к нему. — Девочка лет девяти здесь не пробегала?
Даник втыкает лопату в рыхлую землю, делает шаг ко мне.