— Я, родная.
Голос Фомы дрогнул на последнем слове. Он пытался звучать бодро, но не получалось.
— Фома…
Женщина замолчала, и я услышал, как она тяжело набирает воздух — больные так дышат, когда подняли голову от подушки и пытаются говорить.
— Ты чего пришёл? Рано же ещё.
— Собраться зашёл. Уезжаю на пару дней.
— Куда уезжаешь?
— В столицу, к лекарю. Снадобье для тебя привезу, говорят, редкое, поправит.
Ложь. Даже я это слышал, а она-то знала мужа всю жизнь.
В доме повисла долгая тишина. Я сидел на ступеньке и держал ладонь на холодных перилах.
— Фома.
— Что, родная?
— Ты неправду говоришь.
Торговец не ответил сразу. Послышалось, как он шагнул — половица в спальне скрипнула.
— Агнесса, я тебе всё расскажу, когда вернусь. Сейчас не могу. Ты только верь, ладно?
Она снова набрала воздух со свистом и закашлялась в кулак.
— Верю.
Я сжал перила сильнее. Снег падал мне на колени и не таял — куртка уже промёрзла насквозь. Вызвал Карца. Лис осознавал всё происходящее, поэтому даже не шевельнулся — просто начал греть нас с Красавчиком, поглядывая на оживлённые улицы.
— Тогда жди, ладно? Я скоро вернусь.
— Фомушка.
В этом слове была вся их жизнь, вся молодость и рождение детей, тяжёлый семейный труд и семейное же счастье.
— Ну чего?
— Ты только это… — голос у неё сорвался, и она замолчала, и я ждал, пока она наберёт воздух снова. — Ты возвращайся. Слышишь меня? Не помри там.
— Не помру.
В доме что-то стукнуло — Фома складывал вещи и уронил какую-то мелочь на пол. Потом подошёл к кровати, наклонился — половица под ним знакомо скрипнула — и через окно послышался тихий поцелуй в лоб.
— Спи, родная. Дети скоро придут.
— Хорошо…
Её голос стал совсем тихим, словно она уже уплывала в сон.
Я встал со ступеньки. Красавчик перепрыгнул мне на плечо, оттуда нырнул за пазуху и устроился у рёбер.
В этот момент с улицы раздались шаги — я моментально отозвал Карца. Кто-то шёл со стороны рынка — под сапогами хрустел снег.
Из-за угла дома показался мужик лет тридцати пяти в сером тулупе, на плече он держал сумку с инструментами. В руке держал свёрток, от которого пахло свежей рыбой. Увидел меня на ступеньке, остановился и оглядел с ног до головы — так, как оглядывают чужого пса у своих ворот. Взгляд был тяжёлый, недоверчивый.
Я поднялся.
— Ты кто?
Голос у него был низкий, как у Фомы, и стоял он так же — упёрто, чуть наклонившись вперёд. Я понял, что это сын, ещё до того, как он назвался.
— Я к Фоме. По делу.
— Да? Ну а я Степан, его сын. Что за дело?
Он шагнул ближе и поставил свёрток с рыбой на ступеньку. Сумку с плеча не снял.