Если пёс вцепился в лису — он её не выпустит. И похоже, собака, всё-таки, оказалась сильнее.
Ещё через несколько минут рычание слышалось у самого выхода. А затем из норы показался обрубленный курчавый собачий хвост. Хвост вытянулся и подрагивал от напряжения. Жека, изо всех сил упираясь крепкими лапами в землю, пятился и тащил лисицу наружу.
Я приготовил ружьё и крикнул Владимиру Вениаминовичу:
— Тащи пса!
Психотерапевт забросил своё ружьё за спину, ухватил Жеку за задние лапы и потащил из норы. Жека рычал, не разжимая челюстей.
Ничего себе! Так это мы не лису взяли, а матёрого лисовина, самца! И как только Жека умудрился с ним справиться? Понятно, почему лис не хотел выходить наружу — надеялся совладать с собакой и не подставиться под выстрелы.
Но Жека молодец — перебирая челюстями по густой лисьей шерсти, добрался-таки до горла и намертво вцепился в него.
Придушенная лиса слабо перебирала лапами. Плотно сжав губы, Владимир Вениаминович умело добил её палкой и принялся разжимать собачьи челюсти.
— Пусти, Жека, пусти! — приговаривал он, опустившись на колени. — Пусти, всё!
Пёс рычал, курчавая шерсть дыбилась на загривке.
Я почувствовал, как меня постепенно отпускает азарт охоты. Это всегда так. Пока зверь не загнан — не чувствуешь ни голода, ни жажды, ни холодного ветра. Только неистовое желание выследить, догнать и добыть.
Но едва охота закончена — все ощущения возвращаются с новой силой. И сразу чувствуешь, как бежит по вспотевшей спине холодок, как тоскливо урчит желудок, в котором с раннего утра побывала только чашка чая с бутербродом, как гудят натруженные за день ноги.
— Смотрите — какой красавец!
Владимир Вениаминович, наконец, выпрямился, держа в руках добытого лиса. Длинный рыжий мех с серебристой опушкой переливался при дневном свете. Широкая белая грудь и тёмные, почти чёрные передние лапы.
И правда — красавец!
Неутомимый Жека подпрыгивал и волчком крутился у ног хозяина, стараясь снова добраться до лисы.
— Отличный воротник получится, Володя! — одобрил, подходя, Георгий Петрович. — Подаришь своей Марине, чтобы почаще отпускала на охоту.
— Марина меня понимает, — протянул, почти пропел басом Владимир Вениаминович. — А вот дела, служба…
Он пошарил в кармане, вытащил кусок сахара и протянул его Жеке.
— Держи, неугомонный!
Жека, радостно крутя коротким хвостом, схрумкал сахар.
Георгий Петрович устало присел на поваленное бревно. Вытащил из кармана папиросы и закурил.
— Как ваша нога? — спросил я его.
— Да что ей сделается, — отмахнулся генерал. — Болит.
— Сейчас костёр разведём, чаю попьём, — сказал я. — Да и к дому.