— Вот? — спросил я, доброжелательно улыбаясь. — Вот, ис зе мэтэ?
— Иностранец, что ли? — удивился мужичонка, и отстранился.
— Какой, такой иностранец⁈ Почему иностранец⁈ У нас же пограничная зона! — взбодрился милиционер.
Он был в звании капитана и с подозрительно спокойным «гэбэшным» взглядом.
Я вздохнул и, достав из внутреннего кармана куртки, сверкнул раскрытой милицейской «корочкой» сотрудника московского главка.
— Понятно, — произнёс «капитан». — Расходимся, товарищи.
— А чего мне, блять, стесняться? — подумал я. — Задолбало стесняться и скромничать! Хотя-я-я… Что-то не помню я, чтобы особо скромничал… Хе-хе-хе… Но там я был в облике миллионера Пьера Делаваля, а тут — «обычного мента». Ну, ладно, не обычного, а заместителя руководителя подразделения «антитеррор» по физической и специальной подготовке в звании капитана. Командировали меня в подчинение Рамзину, тоже уже ставшему капитаном милиции. Мне предлагали возглавить отдел, потому, что я по званию был выше Рамзина, но какой из меня руководитель спецназа, если я кроме «боевой физкультуры», иными воинскими, не то, что премудростями, но и терминами не обладаю. А Рамзину просто накинули «лишнее» милицейское звание, хотя по гэбэшным учётам он продолжал оставаться старшим лейтенантом.
Пока ехал из аэропорта во Владивосток, прикидывал, куда поставить машину.
— Значок мерседеса свернут сразу, — думал я. В Москве пять раз крепил новый.
— Ирина Григорьевна, — сказал я в трубку мобильного телефона, набрав сестру цыганского барона. — Узнаёте?
— Ой! Женечка! Наконец-то услышались! Прямо боюсь представить, какой ты стал!
— Приходите сегодня в «Волну» в семь вечера. Роман столик для нас заказал.
— Ах, паршивец, не сказал ведь!
— Так, я ж для себя его заказывал. Вот и приглашаю вас.
— Э-э-э… Прекращай «выкать». Я чувствую себя старухой. Ромка говорил, ты таким стал мачо…
В голосе Ирины Григорьевны появились томно-гнусавые нотки. Я улыбнулся. Мне частично восстановили мою отличительную черту — лопоухость, хотя можно было бы оставить и так. Зато с оттопыренными ушами меня и мама родная узнает. К кому я, кстати, сейчас и ехал.
Я позвонил Женькиной матери накануне и сказал, что приезжаю во Владивосток. Она сначала говорила со мной настороженно, но, в конце концов узнала мой голос и спросила:
— Скажи, женя, ведь тогда, когда я приезжала в Москву, это был не ты?
Я подумал и сказал.
— Не я, мама. Тогда я был в таком закрытом городе, что не мог оттуда выбраться. Потом тебе расскажу. Э-э-э… То, что можно.
— Не надо мне ничего знать, — сказала она. — Приезжай.