Штефан был почти уверен, что ей ничего не угрожает — не ему, цирковому антрепренеру, столько лет путешествовавшему с Томасом, всерьез пугаться невпопад размазанной по полу крови, зеркал и запаха звериной шерсти.
Он чувствовал во всем происходящим гротескную, цирковую фальшь. И ему было мерзко — словно кто-то взял инструменты Томаса и сделал с их помощью это. Темное и злое преддверие… чего?
Он не стал вставать. Мысли о нереальности происходящего липли к сознанию, желание выйти на улицу становилось все навязчивее, а тревога никак не приходила.
Берта сделала все, чтобы человек, которому незачем идти дальше, сбежал отсюда и до весны даже не смотрел на проклятый флигель. Но Штефану было зачем идти дальше.
Он не смотрел на чародея и не просил помощи — все равно не смог бы объяснить, что искать.
Зеркала на полу были холодными и покрытыми тонким слоем пыли. Видимо, Берта все-таки не могла постоянно их протирать. Каждый раз, когда зеркало заканчивалось, и начинались доски паркета, Штефан чувствовал, как в горле сжимается комок, а потом падает куда-то вниз.
Реальность рассыпалась.
Рас-с-сыпа-а-а-с-сь. Стоило открыть глаза, как он видел собственное лицо — белое, застывшее.
Лицо дробилось в отражениях. Десятый двойник в зеркальном коридоре словно стоял за туманной завесой.
Сотый улыбался.
У двухсотого вовсе не было лица — только глухая белая маска.
А что под маской?
Рас.
Сы. Па.
Лась.
Что под маской?
Штефан нащупал что-то. Очень важное, то, что имело значение еще минуту назад. Но сейчас он смотрел в тысячу собственных глаз, как смотрел когда-то в тысячу глаз Астора Вижевского, и все, о чем он мог думать — что под масками армии людей там, в глубине зеркала.
Готфрид положил ладонь ему на плечо.
— Это люк, — неожиданно ясно сказал он. — Вы нашли люк, теперь слезьте с него, иначе мы не сможем открыть… посмотрите мне в глаза, Штефан. Посмотрите, мне так будет проще.
И реальность зазвенела, раскололась и брызнула осколками, засияла в сполохе чародейского внушения — электрического, злого и отрезвляющего.
Штефан успел только отшатнуться от чародея и схватить протянутое ведро. Он успел пожалеть, что ничего не ел в последние сутки — рвало мучительно, желчью и, казалось, той самой дрянью, налипшей в легких. Когда он поднял глаза, комната все еще выглядела отвратительной, но окончательно превратилась в аттракцион. Готфрид сидел рядом, и у него даже не помялся шарф. Штефан видел сотни своих отражений, и все они выглядели куда хуже чародейского шарфа.
— Представляете, Берта поставила в углу ведро, — обрадованно сообщил Готфрид, заметив, что Штефан пришел в себя. — Я кое-как с мыслями собрался, себе голову почистил — и представьте себе, первое, что увидел — ведро в углу, ни одно зеркало на него не смотрело. Вот это женщина, честное слово, я бы на ней женился!