Будто мы ничего не значили.
– Не начинай, Феликс, – рычит он, наклоняясь ближе. Голос почти угрожающий. – Это ты сказал, что нам нужно держать ее на расстоянии. Проверить, не работает ли она на кого-то. И я послушал тебя! А теперь она смотрит на нас как на пустое место, и тебе это, похоже, даже нравится!
– Нравится? – смеюсь, но смех выходит злым. – Ты думаешь, мне весело смотреть, как она превращается в ледяную статую? Ты думаешь, я не замечаю, как она избегает наших взглядов? Но, Саша, в отличие от тебя, я не позволяю эмоциям затмевать разум. Мы все еще не знаем, кто она. Не знаем, что она скрывает. И если ты забыл, позволь напомнить: у нас на носу сделка с Брауном. Мы не можем позволить себе ошибку. Особенно сейчас.
Упоминание сделки заставляет Сашу замолчать, но лишь на секунду. Его пальцы снова сжимают стакан, вены проступают на его руке. Сделка с Германом и Тимуром – это не просто очередной контракт. Это сложная, многослойная схема, о которой никто, кроме нас двоих, не должен знать.
Мы годами выстраивали эту сеть – поставки, счета, офшоры, – и одно неверное движение может обрушить все. Ева, с ее идеальным резюме, с ее слишком удобным появлением в нашей жизни, слишком подозрительна, чтобы мы могли просто закрыть глаза и наслаждаться… чем?
Ее телом? Ее стонами? Ее взглядом, который до сих пор снится мне каждую ночь?
Отпиваю еще скотча, стараясь прогнать воспоминания. Командировка. Та ночь в «Империале». Ее кожа, горячая и мягкая, стоны, которые эхом отдавались в моей голове.
Я наблюдал за ней весь тот день – каждое движение, каждый взгляд, каждое слово. Я считывал ее, как открытую книгу. Ее нервозность перед встречей с Германом, ее слишком точные ответы на вопросы о контрактах, ее манера отводить взгляд, когда я спрашивал о ее прошлом.
Она была загадкой, и я был уверен, что смогу ее разгадать. Но стоило мне коснуться, стоило почувствовать, как она дрожит под моими пальцами, как ее губы находят мои, – и я терял контроль.
Моя хваленая логика, мой холодный расчет – все это рассыпалось в прах, как только она становилась ближе. И это пугало. Пугало, потому что я никогда не терял контроль.
Никогда.
– Ты сам это начал, Саша, – мой голос становится тише, но жестче. – Этот твой дурацкий спор. «Давай поспорим, кто первый затащит ее в постель». Это были твои слова, помнишь? У тебя что, было временное помешательство, дурь играла в крови? А теперь ты винишь меня за то, что я последовал твоему совету? Это уже даже не смешно.
Пушкин резко встает, стул скрипит по деревянному полу, его кулаки сжимаются. На секунду мне кажется, что он сейчас ударит меня. И я почти хочу этого. Хочу, чтобы он выпустил свой гнев, чтобы мы наконец разобрались – не только с Евой, но и с этим напряжением, которое висит между нами с той ночи.