Но теперь я выбираюсь. Я найду доказательства, я выполню задание, я спасу отца. А потом уйду из их жизни, как будто меня никогда и не было.
Как все оказалось просто, нужно было только дать позволить разбить свое сердце.
Открываю папку с контрактами, но мои пальцы незаметно касаются флешки в кармане. Сегодня я начну действовать.
Я не знаю, что есть зло, а что – нет. Я не знаю, виновны ли они, или я – пешка в чужой игре. Но я знаю одно: я не позволю себе больше страдать.
Не ради них. Не ради кого-либо.
Бар «Старый дуб» пахнет виски, кожей и старым деревом. Тусклый свет ламп, висящих над стойкой, отбрасывает длинные тени на наши лица, и я вижу, как Саша стискивает свой стакан со скотчем так, будто хочет его раздавить.
Его серые глаза, обычно холодные и расчетливые, сегодня горят раздражением, и я знаю, что мишенью этого раздражения стал я. Ну, конечно, кто же еще?
Я – вечный виновник всех его бед, начиная с той чертовой ночи в «Империале» и заканчивая холодным взглядом Евы, который она бросила на нас сегодня утром, переставляя букет орхидей на подоконник, словно это был мусор.
– Это была твоя гениальная идея, Феликс, – голос Саши режет, как лезвие, и он даже не пытается скрыть сарказм. – «Держи дистанцию, проверь ее, убедись, что она не подстава». И вот результат – она нас игнорирует. Поздравляю, ты превзошел сам себя.
Делаю глоток скотча, чувствуя, как обжигающая жидкость скользит по горлу, но не тороплюсь отвечать. Саша всегда такой – прямой, как пуля, и такой же разрушительный.
Он не понимает тонкостей, не видит шахматной доски, на которой я играю уже много лет. Для него все просто: если Ева отдалась нам, значит, она наша. Если она нас отталкивает – значит, я виноват.
Типичная военная логика. Но я не собираюсь поддаваться на его провокации. Не сегодня.
– Серьезно? – приподнимаю бровь, откидываюсь на спинку стула, скрещивая руки. – Это ты у нас отвечаешь за безопасность, Александр Сергеевич. Если бы ты с самого начала проверил ее как следует, мы бы не оказались в этой ситуации. Но нет, ты предпочел довериться своему… инстинкту, – делаю паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, как дым от его сигареты, которую он нервно тушит в пепельнице. – И теперь ты обвиняешь меня? Браво. Давай еще подеремся.
Взгляд Пушкина темнеет, челюсть напрягается. Знаю этот взгляд – он предшествует взрыву. Саша не любит, когда его тыкают носом в его же ошибки, а я мастер это делать.
Но сегодня я не в настроении для нашей привычной игры в «кто остроумнее». Ева – как заноза под кожей, и я не могу перестать думать о ней, о том, как она смотрела на нас в офисе, как ее пальцы небрежно отодвинули букет, будто он ничего не значил.