— Ты немного не о том подумал, Петя, — ответила его собеседница. — В том плане он, конечно, тоже, можно сказать, твой родственник, но сегодня я хотела тебе сказать о том, что это мой племянник. Родной.
— Как? — у Петра Игнатьевича буквально выпучились глаза.
— Господи, почему же ты всё время молчала⁈ Ещё одна ссора с родственниками. Да за что же мне это⁈ Мало мне отношения моих детей, так теперь я ещё узнаю, что буквально поссорился с собственным… собственным… да, сложный вопрос. Кем он теперь мне приходится?
Повисло неловкое молчание. Каждый из них сейчас думал о своём. Но мысли обоих были схожи, потому что были о семье, родственниках, семейных отношениях.
Надо сказать, что Пётр Игнатьевич снова начал чувствовать приближающуюся мигрень. Даже самые суровые политические дебаты в сенате не так пугали и вымотали его, как подобные новости. А учитывая теперь то, чем это могло грозить, он… В общем, он почувствовал очень сильную приближающуюся мигрень, и стал задумываться о том, чтобы бросить, наконец, свою работу, занявшись чем-нибудь простеньким и уехать к морю. Хотя если смотреть на вещи трезво, то бросить службу, которую обязан нести любой из дворян, ему не позволит собственный император. Поэтому если уж и решать вопросы настолько кардинально, то придётся искать какую-нибудь должность писаря или ещё кого-нибудь подобного.
— Так, понимаю, что если ты не сказала этого раньше, то значит, на это были очень веские причины. Подожди, сейчас я подышу и немного приду в себя, расслаблюсь, и давай начнём заново. Расскажи, каким образом вы находитесь в родстве, и почему я узнаю об этом только сейчас.
— Хорошо, Петя. Ты помнишь, что моя девичья фамилия несколько другая, чем сейчас?
Пётр Игнатьевич кивнул, хотя несколько поморщился — он решил, что это такой тонкий намёк на то, что раньше она была замужем, со скрытым подтекстом о том, что он не хочет брать её замуж.
— Помню, — сказал он. — Ярыгина.
— Так вот, у меня была сестра. Или правильнее сказать, есть и сейчас. Мы с сестрой были единственными детьми у нашего отца и у нашей матери. Наследников по мужской линии просто не было. Так вот. Я довольно рано вышла замуж, сменила фамилию и родила двоих детей, после чего прошло не так много времени, я стала вдовой. Но это речь сейчас не обо мне. Моя сестра… как бы это сказать… даже не знаю, как говорить такие вещи, но она разрешила мне рассказать об этом.
Петр Игнатьевич посмотрел на неё, пытаясь показать глубокую заинтересованность.
— В общем так — она очень рано стала матерью. Буквально до своего собственного совершеннолетия. Гормоны, глупость, случайное стечение обстоятельств, потом стыд и такое прочее, и вот сначала у неё растёт живот, а после она становится матерью. Это был очень глубокий шок для нашего отца, очень и очень глубокий. Естественно не могло быть и речи о том, чтобы оставить её ребёнка, или позволить ей стать матерью. Когда взрослая женщина рожает ребёнка без мужа… на это все смотрят сквозь пальцы, но когда ребёнка рожает несовершеннолетняя девочка, то это всё — билет в один конец. Позор, от которого уже не отмыться. В общем, мой отец сделал так — ребёнка вернул тому отцу, который его зачал, после очень культурно и вежливо поговорил с ним. Нет, он не опускался до угроз, не пытался его шантажировать. Всего лишь объяснил понятным языком ту ситуацию, в которую он поставил юную девочку. После этого новоиспечённый отец принялся растить собственного ребёнка, а точнее, ребёнка растила его мать — бабушка ребёнка. Наши родители содержали его до совершеннолетия, чтобы он ни в чём не нуждался.