В другой стороне грустный паж тщетно старался вывести с хозяйского кафтана жирное пятно. Паж был противный и прежде смотрел на «маленькую смешную армию» как солдат на вошь, поэтому Елена не стала ему говорить, что хлебные крошки годятся для простой, грубой ткани, а бархат лучше посыпать отрубями. Мучения спесивого юноши наполняли сердце женщины спокойной, несуетливой гармонией.
Основной лагерь расположился далее, не унижая себя близостью к деревеньке и крестьянскому быту. Там светились огнями и яркими красками тенты с павильонами, играла музыка, раздавались песни. Многохвостые вымпелы и хоругви полоскались на ветру или обвисали тяжелыми складками — в зависимости от богатства отделки, вышивки, а также ткани. Выше прочих оказались подняты штандарт тетрархов Сибуайенн и «корнет» — прямоугольное, очень длинное полотнище, на котором был вышит (а может и пришит) двойной герб — «Сломанные Ветви» правящего дома Готдуа и «Две Щуки» семьи Пиэвиелльэ. Корнет символизировал наличие в поезде юного Артиго, которого Елена больше и не видела — мальчика охраняли как величайшую драгоценность.
Пейзане подожгли солому, крепко запахло жженой шкурой. Пребывая в медитативном спокойствии, Елена тренировала мелкую моторику вращением небольшой медной ложки, то было еще одно упражнение от Пантина — разнообразно крутить что-нибудь маленькое, используя лишь пальцы, выключив из движения кисть. Получалось так себе, руки загрубели от суровой жизни — но уже существенно лучше, чем пару месяцев назад. Послышались характерные звуки, за углом кто-то шумно блевал, поминая через каждый приступ сатанинское воинство и все людские грехи. Кто-то из благородных опять напраздновался. Столичные дворянчики посещали встречавшиеся на пути маленькие городки, а также деревни, как занимательный аттракцион и сафари, где можно было развлекаться на всю катушку, в том числе поколачивая мужчин и соблазняя девушек посимпатичнее, благо серебра полные кошели, а золота подлому сословию не надобно.
Мимо прошел, тоскливо шаркая, Гаваль, юноша уже неделю пребывал в сплошной фрустрации и саморефлексии. Поэт-песенник надеялся, что в благородном обществе, наконец, обретет достойное признание и гарантированный достаток. Однако быстро выяснилось, что менестрель он для всяческого быдла, в кабаках и придорожных деревеньках, где за выступление наливают кружку пива и дают несколько подопревших луковиц. Приличная же публика воспринимала Гаваля лишь как экзотическое разнообразие высокой культуры — скоморох, да и только. Благо с поездом тащилась целая арт-группа из непотребных девиц и всевозможных песенников, на фоне которых любительская самодеятельность Гаваля была видна особенно ясно и неприглядно. Пока юноша играл и пел что-нибудь «народное», с хорошей примесью сортирного юмора, он имел успех и благосклонное внимание аристократической публики. Но любые попытки влезть чуть повыше неизменно венчались освистыванием и забрасыванием свежеобглоданными костями.