Я молча сжал его локоть, мол, все пучком, батя, и, широко улыбаясь, подошел к ресепшену.
— Доброе утро, — сказала девушка за стойкой. — На операцию? Фамилия?
— Епиходова, — ответил я. — Вера Андреевна. Десять утра, катаракта, правый глаз.
Девушка застучала по клавиатуре.
— Все верно. Паспорт, договор, результаты обследования, пожалуйста.
Я выложил папку на стойку, мысленно перепроверив содержимое, дома у родителей я лично просмотрел все бумаги: анализы, заключение офтальмолога, ЭКГ, справку от терапевта.
Вера Андреевна достала паспорт медленно, будто нехотя, и пальцы у нее сильно дрожали. Николай Семенович стоял рядом, заложив руки за спину, и почему-то крайне неодобрительно смотрел на администратора.
— Аллергии на лекарственные препараты нет? — спросила девушка.
— Нет, — ответила Серегина мать.
— Давление?
— Бывает повышенное, сто сорок на девяносто иногда.
— Сахарный диабет?
— Нет.
— Контактные линзы носите?
— Очки только.
Девушка кивнула, поставила галочки в какой-то форме и распечатала несколько листов.
— Здесь и здесь подпишите, пожалуйста. Согласие на операцию, согласие на анестезию, информированное согласие о возможных рисках.
Вера Андреевна взяла ручку и замерла, с подозрением глядя на текст мелким шрифтом.
— Что тут написано? — спросила она тихо.
Я наклонился к ее уху:
— Стандартные формулировки, мам. Что ты ознакомлена с процедурой и согласна. Ничего страшного.
Она подписала все три листа, и рука дрогнула только на последней странице.
Девушка выдала бахилы и указала на диваны в зоне ожидания:
— Присаживайтесь. Вас пригласят.
Диваны были мягкие, обтянутые чем-то, похожим на замшу, но сидеть на них было неудобно. Нет, не потому что они были плохо сделаны, а потому, что, когда ждешь чего-то, ерзаешь даже на самой комфортной мебели.
Вера Андреевна села, сложив руки на коленях, а Николай Семенович устроился рядом — ближе, чем обычно, не обнимая, но и не отодвигаясь. Я занял место напротив, чтобы видеть их обоих.
— Ну что, мам, скоро уже, — сказал я успокаивающим голосом.
— Да, да. — Она кивнула, но смотрела мимо меня, куда-то в сторону коридора, откуда должны были позвать. — Скоро.
Николай Семенович потер ладони. Казалось, он переживает больше матери.
— Воды хочешь? — спросил он Веру Андреевну.
— Нет.
— Может, чаю?
— Нельзя же перед операцией.
— А, точно.
Он замолчал, но через секунду спросил снова:
— Капли взяла?
— Взяла.
— Паспорт на месте?
— На месте, Коля. Ты уже спрашивал.
Я смотрел на них и думал о том, как странно устроена человеческая психика. Катаракта — это рутина: миллионы операций в год по всему миру, осложнения редки, результаты предсказуемы, а технология доведена до совершенства. Но для человека, который лежит на столе, никакая статистика не работает — есть только он, его глаз и чужие руки с инструментами.