– А потом ты упал, и это было хуже всего. Вот этот момент был хуже подвала, хуже всего что
было до. Потому что в подвале я злилась и держалась, а когда ты упал, я просто подхватила
тебя руками и поняла, что не отпущу. Вот так вот просто поняла.
Второй слой ткани. Аккуратно, без спешки.
– Я прочла записку и уже простила, – помолчала. – Я тоже должна была написать тебе
что-нибудь раньше, чем говорить, что все кончено, это было несправедливо. Я сделала выводы
из того, чего не знала, и была абсолютно уверена в своей правоте, потому что у меня есть
практика делать именно так. Это мой способ защищаться – уходить первой, пока не ушли без
меня.
Финальный шов, выпрямилась, посмотрела на работу. Чисто. Правильно. Так, как должно быть.
– Сомов, закрываем, – сказала я обычным голосом.
– Давно готов, Марина Васильевна, – ответил он.
Последние минуты я работала молча. Говорить больше было нечего, все важное уже было
сказано, пусть и в пустоту. Пусть он не слышал, я слышала себя, и этого было достаточно.
Когда все закончилось, я стянула перчатки и стала у его изголовья. Смотрела на него –
живого, дышащего, с ровным пульсом на мониторе.
– Никогда больше, – сказала я тихо. Последний раз, только для него. – Слышишь? Никогда
больше не ложись под пули ради меня без предупреждения. Я хирург. Я умею зашивать. Но я не
умею делать это спокойно, когда на столе ты.
Монитор пищал ровно и методично, вышла из операционной. В коридоре прислонилась к стене, та
же стена, другой этаж, другой день. Закрыла глаза, пальцы правой руки сжали в кармане
сложенный бумажный квадрат.
Три слова. Я устало улыбнулась, со слезами на глазах, которые я наконец позволила себе не
контролировать. Он объяснит. Я подожду.
Лис.
Январь в Москве пахнет кофе и выхлопными газами.
Шел от метро пешком, специально вышел на остановку раньше, чтобы пройтись. Старая привычка:
после дня в закрытом помещении нужно движение, нужен воздух, нужно пространство вокруг
головы.
Курсанты сегодня были хорошими, внимательными, цепкими, с тем голодным блеском в глазах,
который бывает у людей, понимающих, зачем они здесь. Я любил таких, с ними можно работать.
Три месяца на гражданке.