Юная Анж много ночей подряд чертила эти крылья по книге художника, погибшего лет за триста до ее рождения. И совсем забыла, что Крылья по легенде должен изготовить влюбленный принц. Это его роль — прилететь на них за своей принцессой. Еще там была добрая фея, но с ними в жизни как-то не получается.
Вместо нее у Анж древний художник — гений или безумец. Тот, кто ушел в Светлый Ирий давным-давно. А может, даже улетел. Легенда загадочно умалчивает.
— Мать-настоятельница! Откройте! Слышите?
Мать. Мать никогда не бросит детей. Но их могут и пощадить. А вот ее — уже нет.
И монастырь никогда не был ее личным выбором.
Вот и потайная дверь. Через старый шкаф. Обнаружена давным-давно.
Потому Анжелика и выбрала эту келью. Были ведь и удобнее. Но бывшая пленница так любила порой выбрести ночью на крышу.
Темная лестница на пыльный чердак, еще более узкая — на широкую крышу. Под клонящееся к закату солнце. Слишком медленно.
Всё, дальше бежать некуда.
Прощайте, любимые книги и чертежи. И как же далеко еще спасительные сумерки! И свободная Иза.
Зато рукотворные крылья — вот они. Не алые, а черные. Цветов многоликой Мэндской ночи. Других здесь просто не найти. Не родной дом.
В монастыре ведь не любовь, а вечный траур.
Но здесь тоже можно не спать ночами. И мать-настоятельница живет в келье одна. Хоть какая-то привилегия. Из тех, что и впрямь необходимы.
Как легко продеть руки в раму. Под свист вольного ветра. Под собственное бешено колотящееся сердце.
Решилась бы она вот так рискнуть жизнью — если бы не крайняя необходимость?
Иза вот так же в пятнадцать лет шагнула во тьму. Неужели Анжелика теперь струсит в двадцать три?
Сестра была права — когда твердила, что может не успеть спасти ее. Значит — теперь спасайся сама.
Смерть или свобода. Чтобы помочь хоть кому-то — нужно выжить самой. А для этого — рискнуть. Всем. Теряешь-то тоже — всё.
И еще легче оказалось шагнуть в пропасть. В ледяные объятия ветра… Взлететь. Не вверх, так вниз.
Внизу — каменные плиты. Упадешь — разобьешься насмерть. Тоже свобода. Не хуже участи, уготованной убийцей невезучего Алессандро. В грядущую ночь Великой Мерзости, чтоб ей!
Ветер качнул Анж, весело надул черные тряпки…
И понес ее прочь. Медленно набирая высоту. Оставляя башенки монастыря внизу. И любимую привычную крышу. Самую любимую — в нелюбимом месте.
Анж и впрямь летит! Потому что на раме не «тряпки», а и впрямь — крылья. Художник не солгал и не ошибся!
И пронзительно заныли мышцы рук. Тренировала их, тренировала, но для такого — недостаточно.
Беглянка летит. Ввысь и прочь. Под яростные крики солдатни. Под вопли: «Ведьма!»