Ближе к вечеру позвонил ошарашенный отец. Сиплым голосом поинтересовался правда ли, что я к Лютику съехала. Чувствовала себя жутко виноватой, говоря «да». Не потому, что съехала, а потому что, погрузившись в собственные переживания, даже не подумала его лично предупредить. Да хотя бы позвонить самой. А так, получается, он домой с работы пришел, и мама поставила его перед фактом. Он этого не заслужил. В трубке повисла гробовая тишина.
— Это как понимать, Гуль? — прохрипел папа через несколько секунд.
— Пап…Никак…Просто захотелось…- пробормотала в ответ, жмурясь от того, как это дико вслух звучит.
— Мда… — помолчал, — Завтра на тренировку зайдешь?
— Да, в шесть же?
— Да…
— Хорошо. Пока, пап, до завтра.
— Пока…
Положила трубку. На спине испарина выступила от волнения. Ну да, завтра нормально поговорим. Правда, я, конечно, плохо представляю, как о таком говорить с отцом. Хотя…С мамой утром разговор вышел на удивление душевным, а я ведь и про нее была уверена, что она не поймёт.
***
Решение уже созрело во мне по пути обратно с тренировки. Не знаю, почему не сказала Лёве об этом — наверно хотелось до последней секунды оставить себе возможность передумать.
Так или иначе, забежав домой и поднявшись на второй этаж, я сразу начала собираться. Вышла из своей спальни через минут двадцать с забитой под завязку спортивной сумкой и твердым намерением не обращать внимание ни на какие мамины доводы, а слушать только себя. Как на поле боя зашла к ней на кухню.
Она, в голубом переднике, по своему обыкновению в этот час суетилась у плиты. Кажется, жарила хворост. Аппетитный запах расползся по всему первому этажу, вызывая повышенное слюноотделение и щекоча рецепторы.
Поставила сумку на пол. В ожидании, когда обернется ко мне, подперла плечом дверной косяк.
— Мам…
— Садись — поешь, — она искоса взглянула, отвернулась было, но, зацепив взглядом сумку, медленно обернулась опять.
— Собралась куда?
— Мам, я к Лёве пойду жить. Я решила.
Скрестились глазами, и у меня вдоль позвоночника холодок побежал, потому что у матери будто всё лицо окаменело, а уголки губ поползли вниз.
Она медленно отложила лопатку в сторону, переставила сковородку на негорячую конфорку и вперила в меня тяжелый взгляд, вытирая руки о полотенце.
— Ты сдурела что ли?!
— Мам, — повторила предупреждающе.
— Да что «мам»? — всплескивает руками мать, — Я уж не спрашиваю, звал ли он тебя замуж, но это хоть серьезное что-то, а? Ну скажи хотя бы, что пошутила, когда выдала мне тут, что это так…пошоркаться!
— Не пошутила, мам, но это никого не касается, кроме нас, — отрезаю холодно.