В растерянности я закрыла окно. Шпингалет и в самом деле легко вошел в паз, и петли не скрипнули. Глупость, наверное, но мозг не отпускала эта странность. Надо мне к себе идти да переодеться в приличное, батюшка придет. Внутри мне было все равно, но словно не в сиротку, а в меня понимание вбили, что простоволосой негоже святого отца встречать.
Развернулась я, и взгляд зацепился за неопрятно повисшую портьеру. Дернула тяжелую бархатную ткань, расправляя, да и заметила клочок бумажки. Как ему здесь оказаться? Дуня убирается тщательно. Подняла. Свернуто, как для медицинского порошка упаковка. Принюхалась: сладким пахнет, тяжело так, пряно.
Мысль неохотно ворочалась в больной голове, и я механически сунула бумажку в карман шлафрока. К действительности меня вернули голоса, доносившиеся с первого этажа. Услышав, что упомянули меня, я приблизилась к лестнице.
— … и куда ж ей теперь, горемыке? — тяжело вздохнула Акулина. — Барин-то, как про наследство услышит, сразу прискачет. Репутация у него вестимо какая.
— Да уж, Петр Генрихович не та компания, которая приличествует незамужней девице. Добро быть хоть родственники были, так ведь не по крови. Слухи про его петербургские похождения даже у нас в Светлоярске циркулируют. А барышня-то ваша и так перед всей губернией оконфузилась…
И именно в этот момент я наконец осознала, что все по-настоящему.
Не смерть тетки, нет.
А мое вот это новое существование.
Что теперь это жизнь не кого-то там незнакомого мне, чью роль я вынуждена играть в домашнем театре Ариадны Пантелеевны Гавриловой, а моя. Басаргина Ирина Константиновна, сирота и приживалка, в одночасье оставшаяся без средств к существованию и крова — это я.
И нужно как-то выживать. Желательно, не теряя человеческого достоинства.
А еще хотелось понять, кому помешала безобидная девица, тихоня и бесприданница? Что бы там доктор себе ни думал, как бы ни убеждал меня, что это все фантазии воспаленного женского воображения, я пока еще в своем уме.
Две недели назад кто-то пытался меня убить, и ему почти это удалось.
Я ведь сначала вообще ничего не понимала.
И ко всему относилась, словно ко сну или водевилю.
Весь тот день голова болела, в сон клонило, но нужно было доделать проклятый отчет. Я собиралась выпить таблетку, но оторваться, когда кажется, что до конца каторги осталось чуть-чуть, не могла.
Раздражая пульсировала бровь, я захотела растереть ее, но вдруг левая рука стала невесомой и отказалась слушаться. Она неподвижно лежала на столе рядом с клавиатурой. Я уставилась на нее, как на врага, затекла что ли? И внезапно мир перекосило, левая стена отодвинулась в сторону, в ушах зашумело. Я неудержимо покатилась в сон.