— Бледны-с, Ирина Константиновна, — резюмировал Григорий Иванович.
Еще б не бледна. Дышать в комнате тетки совсем нечем. Старуха вечно боялась сквозняков и прела под пуховой шалью.
Так и не дождавшись от меня никакой реакции, доктор обратился к Акулинке:
— А ты пошли за поверенным. Да не сейчас, дура. Поутру. Чтоб отписался сыну, придется ему хоть ненадолго вернуться из Петербурга… — при этих словах Григорий Иванович на меня посмотрел с непонятной жалостью. — М-да, будешь тут бледной, когда жизнь такой кульбит сделала…
Я пока никак не могла понять, к чему он клонит. Только вспомнила, что надо доктору заплатить. На негнущихся ногах прошла к шкатулке, что на том самом трельяже, где Ариадна Пантелеевна хранила деньги для неотложных нужд, и неловко дала Григорию Ивановичу рубль серебром. Если и нужно было больше, так он ничего не сказал.
— Господин доктор, — Дунька позвала врача, видя, что от меня никакого толку. — Пока Сенька извозчика поймает, может, чаю с коньяком?
Она увлекла Григория Ивановича за собой, а Акулина попыталась меня успокоить:
— Не извольте беспокоиться, Ирина Константиновна. Сейчас пошлем за батюшкой. Все будет, как должно. Да вы не убивайтесь так…
— Спасибо, Акулина. Я у себя пока буду. Позови, как батюшка придет. Не могу я тут…
Не могу изображать горе.
Ариадна Пантелеевна жизнь своей неродной племяннице-сироте отравляла вдохновенно, а той и деваться из приживалок было некуда. Уж больно рано попала она в этот дом, где характеру не дали сложиться. Сломали девчонку. Даже мне на ее месте несладко было, а та как не зачахла, вообще непонятно.
Я за две недели, как очнулась, несколько раз сама чуть не приложила драгоценную Ариадну Пантелеевну за ее каверзы. Останавливало меня только то, что одного удара старухе могло хватить, чтобы отправиться к праотцам. А грех на душу я взять была не готова. Вот и старалась лишний раз под предлогом болезни на глаза тетке не попадаться. Все крутила в голове, как бы мне найти другое пристанище.
Я вышла-вывалилась из душной спальни и, поняв, что если прямо сейчас не глотну свежего воздуха, то меня вывернет, рванулась к окну в конце коридора. Распахнула створки и повисла, хватая ртом воздух. Февральский щипучий мороз враз привел меня в чувство, просунув свои ледяные пальцы под шлафрок, накинутый поверх сорочки, и будто сжал легкие в кулак.
Все. Это не Ариадна Пантелеевна отмучилась, это я, Ирина Константиновна Басаргина, освободилась.
Зачерпнув с рамы снега, я растерла пригоршню по лицу. И вдруг задумалась. А чего это окно так легко поддалось? Дуньку гоняли конопатить все щели, чтоб ни откуда ни сквознячка не было, и на втором этаже окна не отпирались вовсе до самого лета. И шпингалеты старые, тугие, неповоротливые. И как будто снега должно быть больше на раме. Вчера весь вечер сыпало, да вот свежий снег-то и есть. А слежавшийся где?