Посмотрела я на это все и озадачилась сильнее прежнего. Видимо, слишком надолго я застыла в своем укрытии, потому что со стороны кухни показалась Дуня, делая знак, что самовар поспел. Прижав палец к губам, я покивала, отпуская горничную, а сама потопала на месте изображая приближающиеся шаги и вошла.
— День добрый, — нарочито беспечно поздоровалась я, — не ждала визитов. Давно ждешь? Какими судьбами?
— Добрый, — Лариса окинула меня внимательным взглядом, поджала губы, оставшись чем-то недовольна. Ума не приложу, чем, ибо облик мой ни капли с последней нашей встречи не изменился. — Решила проведать. Страшно, небось, одной в доме. Тоскливо…
— Так я не одна, — я прошла к софе и опустилась на самое выгодное место, где в глаза из окон не слепил свет. — Акулина, Дуня, конюх… Чего мне бояться?
Я смотрела на нее чистым невинным взглядом. Значит, Лариса считает, что мне было чего испугаться? Уж не потому ли, что она приложила к этому руку. Но с чего бы? Я по-прежнему не верила, что она могла влезть в окно на втором этаже. И тем не менее, все больше сомнений вызывала у меня персона Самсоновой. Там, где не справился Белозерский, убеждая меня, что Лариса подозрительна, получилось у нее самой.
Не найдя, что мне ответить, Самсонова поискала, куда бы ей сесть, чтобы ее не слепили лучи, и выбрала место за круглым столом, накрытым белоснежной хрустящей скатертью.
— Дуня… — проворчала она. — Совсем она распоясалась. Гнать ее надо.
От такой прыти распоряжаться в чужом доме у меня даже бровь поднялась. Возможно, не так эффектно, как у Александра Павловича, но удержаться я не смогла. Однако Ларису волновало что-то другое, потому что она не осеклась, и продолжила.
— Нерасторопная, чуть не поцарапала меня моей же брошью и даже чаю не предложила….
Судя по тону, каким мне все это рассказывалось, Самсонова позволила себе сделать выволочку Дуне. Понятно, отчего та взъерепенилась.
— Чаю? — я специально не стала заострять внимание на этом, желая посмотреть, что еще вылезет из моей гостьи. — Сейчас все устроим, — и крикнула: — Дуня! Неси самовар и чашки! — и затем присоединилась к Ларисе за столом, спросила ее со всевозможным участием: — В такой мороз ты пришла, а ведь недавно болела. Как твое самочувствие? Легче стало? Чернышова говорила, ты из комнаты даже выйти не могла.
Взгляд Самсоновой сделался острым и неприятным, она раздраженно дернула плечом.
— Ах, она вечно все преувеличивает, — не очень естественно оправдала она свое «беспечное» отношение к собственному здоровью. — У нее всякая инфлюэнца уже предсмертная горячка…