— А еще вражеский самолет сбил, — неожиданно продолжил тот, бросив на него веселый взгляд. — Да не дуйся ты, сержант, не дуйся! Отлично повоевал, не то что медаль — орден заслужил. И товарищ твой тоже. Вот доедем, честное слово, сам на вас обоих представление к награде напишу! Поскольку, так сказать, являюсь непосредственным свидетелем ваших героических подвигов. Ну, после проверки, разумеется. И чего молчишь? Не рад?
— А чего говорить? Не, спасибо, конечно. Вот только еще доехать нужно, сами видели, что вокруг творится.
— Не каркай, — буркнул особист, отворачиваясь. — Доедем, куда денемся. А на колесах не доберемся — лесами пойдем, тебе ведь не впервой?
Кивнув, Леха поудобнее устроился на продавленной дерматиновой сидушке, похоже, предназначенной исключительно для того, чтобы служить посредником между задницей и всеми до единого дорожными ухабами, и занялся трофейным автоматом. В отличие от пропавшего «эмге», теперь почти наверняка засыпанного вместе с окопчиком гусеницами немецких танков, как с ним обращаться, он знал. Спасибо множеству просмотренных кинофильмов, как старых советских, так и более новых, типа «Диверсанта» или «Брестской крепости». Отомкнув магазин, сменил его полным, из подсумка — иди знай, сколько фриц успел расстрелять? Разобрался, как раскладывать приклад. На всякий случай передернул затворную раму — выброшенный из казенника патрон улетел куда-то под сиденье — и завел рукоятку в фигурный вырез ствольной коробки, выполняющий роль предохранителя.
Контрразведчик искоса наблюдал за его манипуляциями, не рискуя надолго отрывать взгляд от дороги. «Да расслабься ты, — едва не выдал Степанов, скрывая улыбку. — Тут ведь как в том бородатом анекдоте — „куда она из колеи, на фиг, денется“. Тем более на такой огромадной скорости».
— Разобрался, гляжу? — наконец не выдержал лейтенант, кивнув на лежащий на Лехиных коленях автомат.
— Так точно, ничего сложного. Я вообще оружие люблю, у меня батя… охотником был. — Десантник все-таки успел остановиться, едва не сболтнув лишнего. — Вот и позволял в детстве свою двустволку разбирать да чистить. Ну, и стрелять иногда тоже разрешал. Нечасто, конечно, мол, нечего зазря патроны жечь, порох и дробь денег стоят.
— Зато теперь настреляешься, — неожиданно скрипнул зубами Батищев, вперившись в пыльное лобовое стекло, в левом нижнем углу которого была закреплена выгоревшая черно-белая фотокарточка совсем молоденькой девушки в сарафане с двумя смешными косичками, видимо, пассии водителя. В руках она держала букетик каких-то полевых цветов. — На всю оставшуюся жизнь настреляешься… — и добавил несколько коротких и злых, совершенно непечатных слов на «русском командном». В кабине повисло тяжелое молчание, прерываемое лишь завываниями слабенького мотора.