Пока шторм под названием «ИИ» с гулом ветра прокатывался по индустрии, расшатывая привычные устои и заставляя рынки дрожать, я жил другой задачей — тихой, сосредоточенной, с хрупким запахом лабораторных реагентов и холодным блеском металлических столов. Меня занимала охота за странным невидимым переключателем, тем самым «переключателем безумия» при болезни Каслмана.
В тот день вошёл в офис биотехнологической инвестиционной компании. В холле пахло пластиком и свежей электроникой, кондиционер гудел чуть слышно, а от полированных перил тянуло холодом на ладони. Именно сюда ранее передал на расшифровку образец Милo — маленькую каплю материи, в которой будто спрятали целый мир.
— Результаты уже готовы? — мой голос прозвучал тише, чем ожидал, будто сам воздух здесь требовал говорить вполголоса.
Образец лежал в хранилище, за дверями, что закрывались с тяжёлым металлическим шорохом. Казалось, он отдыхает в толще стали, окружённый замками и кодами, и каждая из этих преград звенит напряжением, как туго натянутая струна. Чтобы добраться до истины внутри, нужно было отпереть тысячу невидимых защёлок.
Единственным ключом оставалась Spatial Transcriptomics — тонкая, почти ювелирная технология, позволяющая видеть, как живут и разговаривают между собой гены, не абстрактно, а в пространстве, в ткани, в крошечных клетках, будто смотришь на город сверху и видишь его улицы и перекрёстки.
Ради неё-то и вложился в стартап, помог им приобрести ведущую шведскую компанию, и благодаря этому в лаборатории теперь стоял опытный образец анализатора. Его корпус сиял холодным матовым светом, тихо потрескивали внутри вентиляторы, а от нагретого металла шёл еле заметный запах.
Мы прогнали образец Милo через устройство.
Исследователь, листая плотные распечатки, от которых пахло свежими чернилами и горячей бумагой, сказал:
— Данные получены, но главный сигнал, запускающий патологический путь, пока не локализован. Чтобы его интерпретировать, необходим аналитический каркас, который сможет систематически выделять и классифицировать высокодетализированные молекулярные паттерны.
Голые, первичные данные лежали перед нами — тяжёлые, как неочищенная руда. В них скрывалась жизнь, но она ещё не говорила.
Следующий шаг был очевиден: из тысяч строк нужно было выловить настоящее, значимое, то, что шепчет природа болезни.
Но…
— Требуемая вычислительная мощность пока не достигнута… — звучало это почти как признание в бессилии.
Проблема была в железе.
— Тот GPU с архитектурой Parser, который вам выделил, не справляется? — задумчиво провёл пальцем по прохладному краю стола.