Он потушил самокрутку в пепельнице, взял картуз, и молодцевато выпрямившись, шагнул к двери. Я за ним.
— Дядя Саша, — начал я, выходя на крыльцо. — А что со сбитым «Юнкерсом», тем, что в поле сел? Его так и бросили?
Он шёл немного впереди, не оборачиваясь, и сначала только хмыкнул, как будто вопрос был неприятный или глупый. Потом замедлил шаг, давая мне поравняться, и сказал, глядя куда-то поверх крыш:
— Сбитый… Бросили, говоришь? Нет, не бросили. Стоит пока. Двигатель с него сняли.
Я ждал продолжения. Он помолчал, вынимая кисет.
— Тот, наш который, мотор на выброс, — дядя Саша сделал характерный жест рукой, будто ломая палку. — А у этого двигатель целый. Ну, считай, целый. Вот и думаем… — Он ловко свернул очередную цигарку на ходу. — Не переставить ли ядрёную неметчину с умирающего на покалеченного. Авось, один «юнкер» на двоих и выйдет.
— А получится? — спросил я.
— Должно… — Он прикурил, щурясь от дыма. — Но пока что это две кучи головной боли.
Мы уже подходили к окраине, откуда был виден край лётного поля. Впереди, за полосой колючки, маячили знакомые силуэты: угловатый «Юнкерс» у ангара и добродушный, коренастый «Ан-2» чуть поодаль. Вокруг них, как и утром, копошились люди. Работа не кончалась.
Ан-2 — Детище советских инженеров. Рабочая лошадка. «Кукурузник». Неказистый, неуклюжий, с тряпичной обшивкой и допотопной приборной доской. Рядом с акульей статью «Мессера» он выглядел этаким добродушным увальнем, а рядом с угловатым «Юнкерсом» — и вовсе деревенским самоделом. Но он летал. Летал в любую погоду, с любого клочка земли, на последних каплях бензина. Его можно было починить в поле пассатижами и куском проволоки. Его мотор не требовал танцев с бубном и чертежей из таинственных альбомов — дал газ, и пошёл.
И опять, в который уже раз, вся надежда была на него. Не на трофейного хищника, что лежал беспомощно на брюхе, и не на гибридного «юнкерса», который ещё надо было собрать из двух поломанных. А на этого простого, выцветшего на солнце «трудягу». Ему предстояло тащить нас ночью, через степное небо, кишащее «охотниками», к вросшему в землю авианосцу.
В этом мире вообще всё было шиворот-навыворот. Самые сложные, самые совершенные машины выходили из строя от первой же царапины, а эта бипланная «лоханка», собранная, казалось, по чертежам из школьного учебника, оказывалась незаменимой. Она не поражала мощью, не пугала скоростью. Она просто работала. Изо дня в день. И в этой её простой, утомительной работе было больше настоящей, железной надежности, чем во всей хищной мощи «Мессершмитта».