Лично я никого не распределял, никогда этим не занимался.
— Нет, не я, — так и ответил, пытаясь пройти дальше в вестибюль.
— Тогда кто? — последовал настырный вопрос. Козлевич преградил путь. Его борода топорщилась.
Ответа у меня не было. Я действительно не знал, кто конкретно этим занимался сегодня. Василич? Кто-то из его помощников?
— Не знаю, — пожал я плечами, стараясь сохранять спокойствие. — Спроси у Василича.
— А Алексеич где? — не унимался Козлевич, тряся грязной бородой. — Он вообще появится когда-нибудь? Или насовсем в запое?
Голос его звучал едко. Отсутствие «живого» главы волновало многих, все возможные отмазки мы уже использовали, доверия к ним было мало. С выпивкой Сергей Алексеевич, кажется, завязал, но договориться с ним о возвращении к делам мы так и не смогли. — Упёрся как баран и всё тут. «Не выйду из дому, хоть режьте», — передавали его слова. Гордость? Депрессия? Страх? Непонятно.
Наконец осознав, что на внятный разговор я не настроен, Козлевич отстал, буркнув что-то невнятное и явно нелестное себе под нос, и гордо удалился в сторону припаркованных машин, оставив на снегу следы своих стоптанных валенок. Я же, с облегчением, продолжил свой путь, отмечая непривычно высокую концентрацию народа и в самом вестибюле, и в коридорах клуба.
Причём то и дело я натыкался на незнакомые лица. Новоявленные попаданцы, еще не обтесанные местными реалиями, во всю осваивали новую территорию. Парень сурового вида, лет тридцати, в городской куртке, с большой спортивной сумкой через плечо и в модной вязаной шапке, разговаривал с одним из наших «старичков» — дедом Матвеем. Парень недоверчиво восклицал: «Да ну!» и «Не может быть!», и периодически хватал себя за ухо, как будто проверяя, не спит ли он. Не знаю уж, что ему рассказывал дед — про зомби, про тварей, или ещё чего, но лицо «пассажира» постоянно вытягивалось от шока и непонимания.
Рядом, возле окна, стояла молодая женщина. Одетая в дорогой, но помятый зеленый пуховик и белую шапку, она теребила в руках маленький черный рюкзачок, внимательно прислушиваясь к их разговору. Обутая в выданные ей грубые валенки — которые никак не вязались с ее городским стилем, она выглядела растерянной. Эмоции на ее лице сменяли друг друга: то бледный ужас, то попытка улыбнуться, то просто пустота. Она явно не могла определиться, смеяться ей истерически, или всё-таки плакать.
Чуть дальше, возле колонны с большим алебастровым цветком, на старом коричневом чемодане сидели двое одинаковых мальчишек лет шести. Оба в ультрамодных бело-синих лыжных комбинезонах (у одного синее левое плечо, у другого — правое), толстых зимних сапожках и пушистых шапках с помпонами.