В общем, та ещё задачка, из серии про чемодан без ручки — и тащить тяжко, и бросить жалко.
С такими не весёлыми мыслями я прошёл внутрь склада. Воздух здесь был холодный, но сухой. Свет скупо лился из маленьких покрытых инеем окон. Кроме двух сторожей, никого не оказалось. Да и те, несмотря на холод, мирно дрыхли, развалившись на дежурном диванчике в углу, укутавшись в тулупы. Один даже храпел, подрагивая усами.
Хотел было разбудить, отчитать за халатность, но — пожалел. Это были те самые парни, что вместе с нами до глубокой ночи таскали тяжеленные ящики. С лица у них не сходила серая усталость. Задерживаться не стал, лишь аккуратно, стараясь не шуметь, прикрыл за собой тяжелую дверь, оставив их дальше спать.
Выйдя на пронизывающий холод, УАЗик решил не трогать — пешком недалеко. И, засунув руки в карманы, неспешно прогулялся до штаба. Несмотря на раннее утро, здесь было куда многолюднее обычного. Несколько машин — пикап, пара «буханок», ржавая «Нива» — стояли у входа. Народ толпился на крыльце, курил, переговаривался, кто-то выходил, кто-то заходил в распахнутую дверь, откуда лился теплый, густой воздух, смешанный с запахом пота, влажной одежды и табака. По местным меркам жизнь, практически, била ключом.
— Здоров Василий! — неожиданный выкрик, и мужичок, выскочивший навстречу из дверей клуба, едва не влетел в меня, в последний момент как-то юрко увернувшись. Невысокий, коренастый, с квадратной бородищей едва ли не до пояса, изрядно поредевшей и свалявшейся, и толстым, свернутым набок носом «картошкой». Последнее время он при встрече предпочитал «переходить на другую сторону улицы» или делать вид, что не замечает. Я его знал давно, еще с «мирных» времен, но общался сугубо по необходимости. Уж больно он был противный: склизко-подхалимский, с вечно бегающими глазками. «Козлевичем» его звали все — то ли фамилия, то ли меткое прозвище.
Естественно, не имея ни малейшего желания выяснять, что же резко изменило его ко мне отношение, я лишь сухо кивнул, пробормотав что-то невнятное, и обойдя мужичка по большому радиусу, поднялся по обледенелым ступеням клуба. Запах толпы, табака и влажной шерсти стал сильнее.
— Постой! — раздалось сзади. Я обернулся. Козлевич развернулся и подскочил совсем близко, так что я учуял его тяжелый «чесночно-луковый» перегар. — Говорят, ты людей распределяешь? — спросил он громко, с какой-то натужной развязностью.
— В смысле? — нахмурился я, соображая, про какое распределение идет речь. По работам?
— Ну типа… новеньких по хатам расселяешь? — уточнил он, заглядывая мне в глаза.