— Я хочу видеть свою дочь.
И я посмотрела на его руку. На безымянном пальце правой руки блестело гладкое обручальное кольцо. Не то, которое я сняла с него три года назад. Новое.
Внутри меня закричало все. Но я улыбнулась той холодной улыбкой, которой научилась за эти три года, и ответила:
— Ты навсегда останешься тем, кто с легкостью променял ее на чужих детей.
Он хотел что-то сказать. Я не дала.
Я встала и ушла.
Но сейчас, сидя в темноте детской и слушая дыхание спящей дочери, я смотрю на свою руку. Там, под тонкой цепочкой с кулоном в виде гор, висит его кольцо. То самое, старое, которое я сняла с него три года назад. Которое он тогда бросил мне в лицо со словами: «Делай что хочешь». Которое я ношу на шее все эти годы, сама не зная зачем.
Зачем я его храню?
Может, потому что где-то в самой глубине души, под слоями обиды и боли, теплится дурацкая, ничем не объяснимая надежда?
Или потому что пуповину можно перерезать однажды, но кровь — она навсегда.
Я просыпаюсь всегда одинаково — от толчка маленькой пятки в ребра.
Аниса спит, раскинув руки и ноги звездочкой, оккупировав две трети нашей двуспальной кровати. Ее темные кудряшки разметались по подушке, пухлые губы приоткрыты, длинные ресницы отбрасывают тени на щеки. Во сне она похожа на ангела. На моего ангела.
Я осторожно высвобождаюсь из-под ее ноги, натягиваю халат и бреду на кухню варить кофе. За окном — серое московское утро. Октябрь встретил город мелким противным дождем и ветром, который гоняет по двору обрывки листвы. Я смотрю на эту слякоть и в сотый раз ловлю себя на мысли, что так и не привыкла к здешней погоде. За три года — не привыкла.
В Грозном утро пахло иначе. Там даже осенью было солнце, а горы на горизонте встречали рассвет первыми лучами. Здесь — только бесконечные серые высотки и вечно мокрый асфальт.
— Хватит, — говорю я себе вслух. — Нечего раскисать.
Звонок мамы раздается ровно в семь, как по будильнику.
— Доброе утро, дочка. Аниса проснулась?
— Спит еще, мам. Будить рано.
— Ты сама-то ела? — в голосе матери привычная тревога. — На тебя посмотреть страшно, одна кожа да кости. Этот твой фитнес до добра не доведет.
— Мам, я инструктором работаю, а не клиентом. Мне положено быть в форме.
— В форме, — ворчит она. — В форме гроба. Ладно, я забегу вечером, пирожков принесу. С мясом, как ты любишь.
— С капустой, мам. Я мясо не ем, ты забыла?
Пауза. Мама молчит, и я понимаю, что она вспоминает. Я не ем мясо с того дня, как уехала из Грозного. Там, за каждым куском баранины, за каждым шашлыком стоял он. Его дом. Его мать. Его традиции. Я перестала есть мясо, потому что оно напоминало мне о жизни, которую я потеряла.