— Мы, скорее всего, сразу не сможем на Марту заявить… — Стеча затронул тему, которую мне так не хотелось обсуждать. — То есть заявить-то сможем, но, чтобы делу ход дать, нужны свидетели.
— Значит, сразу как с Исаевым разберемся, так и приступим, — ответил Гидеон. — Кравец скоро ответ должны прислать, надеюсь, не затянем. Матвей, ты чего кривишься?
— Слишком много неопределенности, — ответил я, не открывая глаз. — Но это уже и не важно.
— Почем… — начал Гидеон, но осекся, а потом вдруг вскрикнул: — Что ты натворил?
— Я ее чувствовал и не дал бы ей совершить вред кому-либо еще.
— Ты что, пронес ее в город? — Воздух передо мной колыхнулся, и отчетливо запахло сливовицей. — Почему ты говоришь в прошедшем времени?
Я открыл глаза.
— Уже все закончилось. Только что.
— Черт, черт, черт! — начал заводиться святоша. — А не много ли ты на себя берешь? Решать, кто виновен, а кто нет?
— Ты же знаешь? «Да свершится справедливость…» — Я тоже начал раздражаться: и без того слишком долго вел этот внутренний диалог, но это мое решение, и оно уже принято. И приговор исполнен.
— Знаю, — Гидеон перешел на шепот, отчетливый и холодный. — «Даже если небеса упадут». Может, твой отец тоже так начинал? Это темная сила. Ты уверен, что она не ведёт тебя?
Ответить я не успел. Порывом холодного ветра распахнулась дверь и в предбанник вбежала Банши. Где-то в деревне за ее спиной послышался испуганный крик, потом еще один и еще.
— Че расселись? Пока вы тут помидоры свои вялите, там Марта с ума сошла! — Банши захлопнула дверь и понизила голос: — Муженька приговорила, отстрелив ему яйца, а вторым разрывным мозги себе вышибла из его же обреза. Там кровищи, как на скотобойне. Что за урод это сделал? Я такую бомбочку крутую смастерила с удаленным подрывом, подбросить шла, а там такое. А чего вы такие кислые?
— Разговоры потом, — отрезал Гидеон, поднялся с лавки и потянулся за одеждой. — Надо узнать, что происходит. Будет странно, если мы на шум не соберемся. Банши, пойдем-ка обратно, а вы вещи собирайте и догоняйте.
— Все собрано давно, но «буханка» еще не заправлена, — ответил Захар.
— Значит, просто готовьтесь к любым неприятностям.
В деревне было шумно, но без паники и агрессии. Больше всего подходило сравнение с сутолокой в разбуженном муравейнике. То есть все бегут, но бегут медленно, постепенно разделяясь на три группы.
Первая, самая многочисленная, причитала: «Ой, что же теперь будет?» Потерянные люди охали и плакали, разбившись на кучки вокруг главной площади и дома старосты.
Вторая, маленькая, но вооруженная, вполголоса шипела: «Власть меняется», и во главе у нее оказался Яков, взявший на себя временное управление деревней. Была еще третья: с десяток каких-то отщепенцев от общей массы, на лицах которых читалась откровенная радость. И далеко не все пытались ее прятать.