— Госпожа!
Малика утерла слезу.
— Пора!
Мы встали. Обнялись.
— Береги себя! — сказала мне моя царица.
— Я люблю тебя, Малика! — ответил я.
Наклонился. Поцеловал её руки.
— Прощай!
— Прощай, Коста. Прощай, любимый мой! Moj dilbere! — Малика поцеловала меня в губы.
…Я вышел. Служанка, стоявшая возле дверей, кивнула мне, проскользнула в комнату. Ахмет внимательно смотрел на меня. Я подошел, мягко хлопнул его по плечу.
— Пошли!
Шли обратно. Ахмет с некоторой тревогой смотрел на меня.
— Все в порядке, Ахмет. — успокоил его. — Я помню твой совет. Я отпустил. Теперь — навсегда.
Ахмет кивнул.
— Знаешь, Ахмет, есть такая фраза: «Печаль моя светла»?
— Нет, не знал.
— Вот совсем редко в жизни людям удается понять и почувствовать её настоящий смысл. Как мне сейчас. Печаль моя светла.
— Красиво! — оценил Ахмет. — Кто сказал?
— Один русский поэт. Пушкин.
— Хороший, наверное, поэт?
— Лучший, Ахмет! Лучший!
Я улыбнулся Ахмету, понимая, что совсем не лукавлю. Мне было грустно, но и необычайно легко сейчас.
— Ты мне лучше скажи, Ахмет, а что это у тебя за такие отношения со служанкой Малики? А? Смотрели так друг на друга…
Ахмет закашлялся.
Да ладно! Я не мог поверить своим глазам! Бог мой, я в первый раз видел перед собой не Ахмета-головореза, а Ахмета смущенного. Я засмеялся. Ахмет, не удержавшись, рассмеялся в ответ, признавая, что его подловили.
— Это жена моя! — даже чуть покраснел, отвечая.
Я перестал смеяться.
— Поздравляю! — я был искренен. — Я очень рад за тебя, Ахмет! За вас!
— Спасибо!
— И будьте счастливы!
Ахмет в знак благодарности приложил руку к сердцу.
… Вернулись с Ахметом на конспиративную квартиру англичан. Прежде, чем войти, я собрался и выкинул из головы все лишние мысли. Теперь только дело. Только путешествие к волку в пасть!
В зале, где проводился первый инструктаж, народу прибавилось за счет турецких офицеров. Среди них выделялся статью и какой-то обреченностью в глазах высокий мужчина в мундире полковника. Его властные манеры и привычка быть лидером были видны невооруженным взглядом. К нему обращались с почтением.
Меня представили. Оказалось, что передо мной тот самый Сефер-бей Зан или Заноко, о котором я так много слышал. В жизни бы не поверил, что передо мной черкес. Его аккуратная бородка с усами и явное знакомство с европейским этикетом путали картину. Я не удержался и сказал об этом вслух.
Он ухмыльнулся:
— Мальчиком я воспитывался в Ришельевском лицее в Одессе. Потом служил в полку под Анапой. Мой командир был воплощением зла. Все мерзкое и гадкое, что есть в русской натуре, соединилось для меня в этом человеке. Я бежал от него в горы и с тех пор не перестаю бороться с русскими.