— Я просто хочу понять, — жёстко говорю. — Ты точно уверена, что всё было именно так? Что она сама это сказала, что не хочет возвращаться и встретила нового мужчину?
— Эрик, милый, ты что, опять себя мучаешь? — голос дрожит, но уверенный. — Разве ты не помнишь, как ты сам ездил к ней в Тюмень, в тот хостел, где мы с ней снимали комнату? Разве ты не помнишь, что она уже оттуда съехала? С каким-то мужчиной. Даже телефон сменила, чтобы ты не смог с ней связаться.
Я замираю. Да. Это правда. Как только мама приехала и рассказала обо всем, я поехал в Тюмень. Пришлось занимать на билет у друзей и соседей, так как денег тогда было очень мало в семье. Хостес тогда мне сказала, что сначала съехала Агата, а после мама уехала. И больше она никого не видела.
— Она сама сказала, что влюбилась, что не вернётся. Разве ты не помнишь? Я просто повторила её слова. Я защищала тебя. Она бы разрушила тебя, как разрушила бы любого.
Я сижу, словно ударенный. Её голос, тёплый и уверенный, проникает под кожу. Всё звучит так логично. Так складно. Так… убедительно. Это же моя мама. Она вырастила меня. Она всегда говорила правду.
Значит, всё, что говорит Агата, — ложь? Она пытается сделать меня виноватым? Обернуть всё так, будто я бросил её? А она бедная и брошенная?
Внутри всё сжимается. Что, если я и правда зря начал сомневаться? Что, если это она… просто хорошая актриса?
— Сынок, я тебя родила! Я бы жизнь отдала, чтобы тебя не ранили. И тогда, когда ты был разбит, когда лежал, не ел, не говорил… ты забыл? Кто был рядом? Я! А где была она? Где была та, кто якобы так тебя «любила»?
Я молчу. Ком в горле. Голос матери — искренний, надрывный. Она звучит как женщина, которая пережила боль. Которая не просто зла на кого-то за причиненную ее сыну боль, она ненавидит всем сердцем.
Сердце сжимается. Я хочу все же возразить. Хочу сказать, что она, возможно, ошибалась. Но… я же знаю маму. Она никогда не врала мне. Никогда не манипулировала. Или?.. Нет. Или всё-таки?.. Сомнение гнездится глубже, чем мне хотелось бы.
Молчание давит на грудь. Мамины слова звучат слишком логично. Слишком стройно, как цепочка, в которой всё встаёт на свои места. Разве она бы солгала мне? Моя мать? Та, что ночами варила мне еду, когда я не мог есть? Которая за руку держала, когда я валился с ног от боли?
— Я тебя люблю, сын. Всегда любила. И никогда бы не солгала. Подумай, Эрик. Подумай, что ты знаешь обо мне. Я — твоя мать. А она? Просто девочка, которая когда-то захотела свободы.
— Мама, Агата вернулась в город. Она говорит, что звонила, что просила о помощи и никого у нее не было…