— Почему? — спросил я стекло. — Почему он не дал ей просто уйти? Ради чего это… это убийство?
— Репутация, Джейк. Ты же его знаешь. Для Ричардсона семья — это фасад. Идеальная картинка. Беременная жена на стороне — это удар по его имиджу, по его переговорам. Это слабость. А слабости он не прощает.
Я резко повернулся.
— У нас есть достаточно, чтобы пойти в полицию?
Сыщик тяжело вздохнул.
— Пока нет. Свидетель боится давать официальные показания. Бумаги — косвенное доказательство. Нам нужна исповедь самого киллера. Или… признание твоего отца.
Признание отца. Я горько рассмеялся. Этот человек не признавал ничего, кроме баланса на счетах.
— Он сейчас в Швейцарии, — пробормотал я. — На своем очередном «оздоровительном» курорте.
— Мы его найдем, Джейк. Я обещаю тебе.
В дверь постучали. Легкий, неуверенный стук. Венди.
— Джейк?.. С тобой всё в порядке? Ты не отвечал.
Я провел рукой по лицу, смывая с него следы боли и ярости, и снова надел маску. Не полностью, лишь ее обломки.
— Войди, — сказал я, и голос мой охрип.
Она осторожно вошла, держа в руках два стакана с водой. Ее глаза, большие и карие, метались между мной и Аланом, читая напряжение в воздухе.
— Я подумала… может, вам просто нужно побыть одним? Я могу уехать на такси.
— Нет, — ответил я быстрее, чем подумал. — Останься. Пожалуйста.
Я не хотел оставаться один. Не сейчас. Не с этими демонами. Алан встал.
— Мне нужно идти. Проведать кое-какие концы. — Он посмотрел на Венди. — Побудь с ним.
Это было не приказание. Это была просьба. От Алана. Мир перевернулся с ног на голову.
Он вышел, оставив нас вдвоем. Я снова подошел к бару, но Венди мягко остановила меня, взяв за руку.
— Не надо, — тихо сказала она. — Это не поможет.
Ее прикосновение было прохладным и настоящим. Я позволил ей отвести меня к дивану. Я сел, опустив голову на руки. Вся бравада, все кокетство — всё испарилось, оставив лишь голого, израненного мальчика, который так и не смог защитить свою мать.
— Он что-то нашел, да? — спросила она. — Про твою семью.
Я кивнул, не поднимая головы.
— Ты не должна этого слышать. Это… грязно.
— Я уже взрослая, босс. И я знаю, что такое семейная боль.
Я посмотрел на нее. На ее серьезное лицо, на губы, которые еще несколько часов назад улыбались мне в такт музыке. И я рассказал. Всё. Про мать. Про отца. Про ребенка, которого не стало, и женщину, которую убили за любовь. Она слушала, не перебивая. И когда я закончил, в ее глазах стояли не слезы жалости, а понимание. Такое же глубокое и бездонное, как мое собственное.
— Что ты будешь делать? — спросила она.