Когда Тамила с дочерью выздоравливают, я приезжаю, чтобы забрать ее.
Еду в место, в котором мы были когда-то в юности с компанией. Отсюда открывается красивый вид, и здесь достаточно уединенно.
Несмотря на это, мы остаемся сидеть в машине.
— Тамила, — начинаю я, — то, что я тебе говорил, — правда. Для меня все осталось так же.
Тами нервно теребит рукав свитера, накручивая его на палец. На меня не смотрит, все внимание обращено к рукам.
— Герман, мне кажется ты торопишься, — произносит охрипшим голосом.
До боли зажмуриваюсь, дышу, чтобы не сорваться. Даю себе секунду, вторую, третью.
— Я опаздываю, Тамила… на тринадцать лет.
Она поднимает голову и смотрит на меня. В глазах слезы, боль.
— Что будет дальше, Герман?
— Все будет очень просто, Тамила, — говорю уверенно, будто так и должно быть. — Я узнаю, действительно ли Инесса беременна моим ребенком. Если это не так, то я перевожу свои вещи к вам, мы ищем дом и переезжаем туда. Женимся. Рожаем детей. Живем долго и счастливо. Если Инесса беременна от меня, то будет все то же самое, просто я буду поддерживать еще одного своего ребенка. Но дом, женитьба и наши будущие дети — все это остается в плане.
Тамила прикрывает глаза ладонью, потом проводит ею по бледному лицу, облизывает сухие губы.
— Я больше не смогу родить тебе, Герман, — наконец говорит тихо.
После сложных родов у Тамилы возникли проблемы по женской части. Тогда врачи говорили, что вероятность наступления беременности в будущем под вопросом.
Тринадцать лет назад нам это было и не нужно, так что мы не расстроились, а потом… потом это уже стало не моим делом, Тамила вычеркнула меня из своей жизни.
— Мы можем поднять эту тему с врачом. Но в любом случае, даже если ничего не получится, не страшно. У нас есть прекрасная дочь. На все воля божья.
Тамила натягивает рукава на пальцы, сжимает их. Я же не сдерживаюсь и тянусь к ней, обхватываю ее, вжимаю в себя. Тамила просовывает руки, гладит меня по спине.
От кайфа я прикрываю глаза. Безумно скучал по ней. Надышаться не могу.
Она мягко выпутывается из моих объятий и смотрит прямо:
— Знаешь, что я чувствовала, когда осталась одна с Эмилией?
— Что? — спрашиваю с щемящим сердцем, понимая, куда она ведет.
— Одиночество. Несмотря на то, что рядом были мои родители, мне было до боли одиноко. А еще страшно. После, когда Эми начала задавать неудобные вопросы о маме и папе — просто больно. За ребенка, у которого никогда не было полноценной семьи. Тебе не понять, насколько это сложно.
Мучительно улыбаюсь, глядя на город, раскинувшийся за лобовым стеклом.