Эмилия расплывается в улыбке:
— Я хочу, да. Я буду помогать тебе, мам, честно.
Качаю головой. Дураки такие… Не могу сдержать слез и реву…
Тамила
— Тут проблемы с сетью, так что может быть такое, что ты не сможешь до меня дозвониться.
— Понятно. Как тебе там вообще?
— Ну что сказать… красота невероятная. Теперь я понимаю, почему отец решил выкупить эту базу. Конечно, доработок много нужно, но в целом потенциал нереальный.
— Он хочет сделать там курорт?
— Наоборот. Тихое семейное место. Стареет, — усмехается. — Но на самом деле, атмосфера тут располагающая. Сосновый лес, запах непередаваемый. Снег хрустит под ногами, все белым-бело. Жаль, что у тебя не было возможности поехать.
— У Всеволода выставка. Я не могу ее пропустить, — поджимаю губы.
— Мне не хватает тебя, — низким голосом произносит Герман.
Закусываю губу. Мы не виделись больше недели. Я жутко скучаю по нему.
Так странно. Мы прожили в одном городе тринадцать лет, но никогда я так не скучала по Титову. А сейчас прямо тоска снедает изнутри. Хоть на стену лезь.
Болтаем с Германом о том, о сем. Он за почти за тысячу километров. Вернется нескоро. Через неделю или две. А там как пойдет.
— Мам, я готова! — кричит Эмилия, и я выхожу из своей комнаты.
Эми уже сидит на чемодане, готовая ехать к бабушке и дедушке.
— Дай мне одеться, и я вызову нам такси.
— Как папа? Ты же с ним разговаривала? Он скидывал мне фотки. Какая красота там, ма!
— Ага. Красиво.
— И он совсем… один…
— Да.
— Скучает, — дергает бровью.
— Скучает по нам, да.
— Мам, так, может… того?
— Чего?
— Мам! Ну что ты? Езжай уже к нему.
Захожусь в громком смехе.
— Поехали к бабушке и дедушке, сводница!
Сначала отвожу дочку на такси к родителям. У них сегодня по плану шашлык и рассказы дочери о том, как она ездила с мамой и папой в Париж. Еще раз.
Мы вырвались в Париж, да.
На недельку только, но ничего.
Это была самая счастливая неделя. Хотя у меня после таких счастливых недель — огромная копилка воспоминаний.
В галерее все как обычно. Суета, движение, волнение.
У Никольского новая выставка. Матери и их дочери. Среди пятнадцати изображений две фотографии — наши с Эми. На одной я обнимаю ее, упираюсь лбом в ее лоб. На другой мы дурачимся в ворохе опавшей листвы.
Изображения разные. Первое фото глубокое, в нем чувствуется трепет и любовь. Второе невесомое, веселое, от такого даже дышится легче.
— Это моя любимая, — Всеволод становится рядом и указывает подбородком на первый снимок, где мы с Эми друг напротив друга.
— Все твои работы прекрасны, — подмигиваю Никольскому.