— Но Ян Романович…Они ждут именно вас!
— А ты сам разберись! — срываюсь на подчиненного. — В мое отсутствие ты выполняешь все мои обязанности. Значит, объясни все ментам вместо меня! Дай пояснения под контролем юриста, документы, записи с камер, — все, что будет нужно! За что я тебе деньги плачу?!
— Я все понимаю, но…
— Паша, у меня сына в больницу везут без сознания. Мне насрать на эту стройку! Если надо будет, я продам весь бизнес к чертям! Сам сяду, но буду рядом с ребёнком! Давай, выполняй свои прямые обязанности. Без меня. Все, до связи!
Сбрасываю вызов, хватаюсь за руль двумя руками и мчу в больницу.
Влетаю в приемный покой и, не глядя по сторонам, бегу к стойке регистратуры.
— Ян! — тормозит меня на полпути слабый голос.
Оборачиваюсь, два шага, и уже заключаю в объятия Нинель. Она доверчиво жмется, практически повисает у меня на руках в полубессознательном состоянии. Утыкается лицом в плечо и ревет навзрыд.
— Успокойся, родная. Дыши. Не плачь, пожалуйста. Помнишь, что я говорил? Мы должны быть сильными ради нашего сына.
— Ты прав, Ян, прав, — кивает, торопливо утирая слезы. Медленно дышит и берет себя в руки. Но все равно она белее простыни, и ее нехило так трясет. — Прости. Просто мне было так страшно….
— Садись. Ты сама еле на ногах стоишь, — прикладываю ладонь ко лбу, и он ожидаемо оказывается горячим. — Как кипяток…
— Да плевать. Я ничего не ощущаю. Лишь бы с Леоном все было хорошо…Я же не смогу без него…
— Ну ты чего?! — возмущаюсь. — Не надо раньше времени хоронить ребёнка! Даже думать не смей! Он у нас здоровый, крепкий! Спортсмен! Он справится! Что врачи говорят?
— Пока ничего. Его у меня забрали…Сказали ждать…А меня не пустили. Нельзя. И к тому же я болею…
— Значит, будем ждать. Расскажи, что случилось?
Ян
Нинель содрогается всем телом, напрягается, закусывает кулак. Но запрокидывает голову, выдыхает, расправляет плечи и начинает монотонно, как будто сводки зачитывает, говорить:
— Все случилось так резко и очень быстро. Вот Леон зашел домой. Сказал, что у тебя неприятности на работе, и ты уехал. Спросил, буду ли я ужинать с ним. Я отказалась. Он помыл руки, сел за стол. Открыл пиццу пепперони, налил морс, который ты сварил. Он ему так понравился, что мы пьем его вместе, — слабо улыбается. — А потом…
Всхлипывает, и я пересаживаю ее к себе на колени. Укутываю объятиями, как ребёнка, и пытаюсь унять дрожь, что сотрясает ее тело. То ли от пережитого, то ли от температуры, что ощущается даже через куртку.
— Леон сказал, что заболел живот. Сильно. Он даже разогнуться не мог. Сын съел один половину пиццы, и я подумала, что из-за сухомятки. А потом его стало тошнить. Сильно. Часто. Много. Он стремительно побледнел и стал угасать буквально у меня на руках, — вытягивает вперед трясущиеся руки. Переплетаю наши пальцы и только сейчас замечаю, что Нинель в тонких домашних штанах и носках. Без обуви.