Я закрываю глаза, откидываюсь на спинку сиденья и впервые за много лет не знаю, что делать. Собравшись с силами, еду в гостиницу.
В номере темно. Я не включаю верхний свет, только настольную лампу, жёлтый круг выхватывает стол, чемодан и папку, которую я таскаю с собой, словно талисман. Шесть лет назад именно эти бумаги стали для меня приговором. Я сохранил всё: копии, фотографии, даже заключения экспертов. Потому что с ними было легче. Потому что с ними моя жизнь хоть как-то объяснялась.
Раскладываю всё на столе. Пальцы дрожат, но я заставляю себя по одному вытаскивать листы. Сколько раз я уже на них смотрел.
Подписи. Те самые росчерки, на которых строилось обвинение. Доказать, что это подделка, не смогли. Я смотрю снова – и теперь мне уже кажется, что они не такие, как у Дины, я ведь столько раз видел, как она расписывалась. Или это уже обман зрения?
Фотографии. Дина у храма, конверт в руках. Тогда мне казалось, что это железное доказательство. Но сейчас… На снимке видно только, что она что-то берёт. Лицо у неё растерянное, а не довольное. И рядом с ней тот юрист, лощёный хлыщ, которого я ненавидел. А если это была подстава? Если её просто использовали, а я поверил самому удобному варианту?
Ставлю локти на стол, упираюсь лицом в ладони. В горле словно колючки застряли.
Мама. Её голос тогда звучал так уверенно. «Будь осторожен. Она могла использовать тебя». «А если она забеременеет – потеряешь всё». Тогда эти слова резали, но я принимал их, как лекарство. Потому что боялся. Потому что проще было поверить в предательство Дины, чем допустить, что я разрушил то единственное настоящее, что у меня было.
А теперь этот ребёнок. Девочка, которая смотрела на меня Диниными глазами. Она могла быть моей. Она может быть моей.
Но если это правда, значит, я не просто ошибся. Я предал её. Оставил её одну.
Сердце сжимается до боли. Я пытаюсь отогнать эту мысль, возвращаюсь к бумагам. Перелистываю снова и снова, как будто надеюсь найти в них прямое оправдание, доказательство, что был прав. Но нахожу только вопросы. Почему подписи слишком ровные для её почерка? Почему даты совпали подозрительно точно с нашими поездками? Почему я никогда не поговорил с ней напрямую?
Я не говорил. Я сразу решил. Решил за неё, за себя, за нас обоих.
Встаю, хожу по комнате кругами. Стены давят. Внутри всё рвёт на части. В одну секунду я убеждаю себя: «Нет, это ребёнок другого. Она использовала меня, я был прав». В следующую – вижу её лицо, хлопья снега на длинных волосах, слышу смех Нины, когда она показывает свой рисунок, и вся версия рушится.