Усмешка трогает уголки его губ. Медленная, ленивая, собственническая.
— Доброе утро, Алина,- всегда любила спать допоздна…
Голос — низкий, с хрипотцой, от которой у меня всегда внутри включался режим «таю». Включается и сейчас. Предательски.
Не спрашивая разрешения, он переступает порог. Я машинально отступаю, пропуская его. Он проходит вглубь квартиры так, словно бывает здесь каждый день. Каблуки его дорогих ботинок цокают по паркету с пугающей уверенностью. Останавливается в центре гостиной, оглядывается, потом его взгляд снова возвращается ко мне. Изучающий. Раздевающий. Парализующий.
— Допоздна? На часах только восемь… Мне на работу не нужно…
— Счастье свое проспала, Алина,- продолжает подкалывать,- И это все, во что тебя одели? — спрашивает он, словно речь идет о бракованном товаре, который плохо упаковали.
Я молчу. Ком подступает к горлу.
Чувствую себя неуверенно…
Он проходит на кухню, садится за стол. Садится по-хозяйски, откинувшись на спинку стула, положив ногу на ногу. И смотрит. Молча. Долго. У меня возникает ощущение, что под его взглядом халат сейчас просто испарится, оставив меня голой. Что кожа покроется ожогами от его зрачков…
Я стою на пороге кухни, вцепившись рукой в дверной косяк так, что костяшки белеют. Чувствую себя мухой, попавшей в паутину. Чем больше дергаешься — тем сильнее запутываешься.
— Пойди переоденься, — он небрежным движением кидает на стол пакет. Матовый, непрозрачный, с логотипом какого-то бренда нижнего белья. Названия я не знаю — в моей жизни не было места таким покупкам.
Ноги сами несут меня к столу. Я беру пакет, запускаю руку внутрь, пальцы касаются чего-то непозволительно тонкого, почти невесомого. Вытаскиваю…
Тряпка.
По-другому это назвать нельзя.
Кружево, вернее, его жалкое подобие, какие-то веревочки, прозрачные вставки. Я разворачиваю это безобразие, и меня передергивает. Это даже не белье. Это две дырочки и веревочка, призванные подчеркнуть то, что нужно подчеркнуть. Спереди еще более-менее — кружево, полупрозрачный шелк. А сзади… Сзади ничего. Полное отсутствие ткани. Ягодицы будут открыты полностью. Абсолютно. Это даже не стринги — это вызов. Это порнография, сшитая в ателье.
Я поднимаю на него глаза. В них — ледяное ожидание и тень насмешки. Он знает, что я скажу. Он ждет моей реакции, как режиссер ждет удачного дубля.
— Нет.
Слово вылетает само. Тихое, но твердое.
— Что — нет? — в его голосе появляются опасные нотки. Брови чуть приподнимаются.
— Я не переоденусь. — я комкаю эту пошлую тряпку в кулаке, чувствуя, как кружево впивается в ладонь. — Это не белье. Это… Это непотребство.