Ставлю перед ним чашку. Черный, без сахара. Я помню. Черт бы побрал мою память!
— Себе тоже налей, — он кивает на вторую чашку. — Садись напротив.
Я наливаю кофе и сажусь. Металлический стул холодит голую кожу. Я вздрагиваю, но заставляю себя сесть ровно. Делаю глоток, обжигаюсь, но не подаю вида. Терплю. Горечь растекается по языку.
Он пьет свой кофе медленно. Смакует. Не сводит с меня глаз. Я вижу, как его взгляд скользит по прозрачному кружеву на моей груди, как рассматривает мои соски, затвердевшие от холода и нервного напряжения. Они сейчас как две горошины — острые, чувствительные, предательские. В отличие от проклятого кофе у него в руках, меня он пьет меня взглядом залпом, смакуя каждую каплю. И я ничего не могу с этим сделать…
— Расскажи о себе, — неожиданно говорит он. Голос низкий, вкрадчивый. — Что делала эти годы? Чем занималась? С кем спала?
Вопросы бьют наотмашь. Особенно последний. Он вонзает их под ребра, как нож.
— Счастья, смотрю, не нашла, — добавляет он, и в его голосе звучит удовлетворение. Ему приятно это видеть. Приятно знать, что я не процветала. Что без него у меня ничего не вышло,- где же твой «более перспективный»?
Я молчу. Сжимаю чашку пальцами так, что кажется — фарфор треснет. Смотрю в черную гладь кофе, чтобы не видеть его глаз…
Что я должна ему сказать сейчас? Признаться? Были попытки. Были мужчины, которые смотрели с интересом. Были коллеги, которые приглашали на свидания. Был даже один, очень настойчивый, красивый, успешный. Но как только дело доходило до близости — до того момента, когда нужно раздеться и лечь в постель, — во мне включался рубильник. «Выключено». Тело деревенело. Мысли путались. Я не хотела. Не могла. Не позволяла.
Я думала, что после него стала фригидной. Или мне поставили венец безбрачия за то, что посмела уйти от такого мужчины… Может это какое-то кавказское проклятие черного глаза?!
Но правда глубже. Правда в том, что я не хотела никого. Только его. Все эти пять лет — только его. Его образ стоял между мной и каждым мужчиной, который пытался приблизиться. Его запах, его голос, его руки… Тело помнило то, что разум пытался забыть.
Но признаться в этом сейчас — значит подарить ему еще одну ниточку власти надо мной. Еще один рычаг. Еще один способ сделать больнее.
Я поднимаю на него глаза.
— Это обязательно? В наш уговор не входила исповедь.
Он усмехается. Той самой кривой усмешкой, от которой у меня внутри все переворачивается. От которой сердце пропускает удар.
— А ты можешь спросить у меня. — Он откидывается на стуле, поигрывая чашкой. — Как у меня дела… Поинтересуйся, Алина. Прояви участие. Словно бы тебе интересно…