Вот это ударило сильнее всего.
Не клетка.
Не подвал.
Не рабство в грубой форме.
Смысл.
Если ребенка растят как смысл, он не рвется домой.
Он рвется к той истории, которая оправдывает его боль.
Меня повело назад.
Совсем чуть-чуть.
Но этого хватило, чтобы Каэл шагнул ближе.
Не тронул.
Просто оказался в нужной точке, если я все же сорвусь в слабость.
Я почувствовала это.
И одновременно почувствовала, как опасно это выглядит со стороны.
Как быстро один мужчина учится читать мой баланс.
Как легко другой, будь он здесь, уже увидел бы в этом новый повод для темного жара под кожей.
Ненавижу.
— Еще одно имя, — сказала я. — Кто должен был вести ее обратно?
Кто придумал легенду о возвращенной милости?
Севран усмехнулся.
На этот раз — почти с горечью.
— Тут вы уже и сами близко.
Не мужчина.
Женщина.
И не старая.
Поздняя.
Красивая.
Та, что знает, как входить в дом, не неся на лице вражду.
Эйлера.
Конечно.
Конечно, мать ее.
Я почувствовала, как у меня в голове щелкает сразу несколько замков.
Эйлера не просто фигура при троне.
Не просто поздняя участница.
Она могла быть нужна как лицо возвращения.
Как женщина, через которую Лиору вернут не в грязь сети, а в красивую легенду.
Возможно, как “свидетельницу”, “защитницу”, “ту, что вернула ребенку имя”.
Ох, как красиво.
Ох, как хочется вырвать им всем языки.
— Значит, вот зачем ты ей был нужен, — прошептала я уже не ему, а самой схеме. — Не просто как мужчина рядом. Как сцена.
Каэл очень тихо сказал:
— Ваше величество.
Я подняла голову.
— Что?
— Если это правда, то вы не можете возвращаться с этим знанием во дворец так, как уходили.
Потому что теперь у вас там не только предательницы.
Там готовый сценарий.
И любая женщина рядом с королем уже не просто женщина.
Потенциальная рамка для возвращения девочки.
Он был прав.
К сожалению.
Я выдохнула.
— Торвальд.
Севрана везем живым.
Тихо.
С завязанными глазами.
Меняем маршрут трижды.
До дворца — не напрямую.
Морвейн пусть готовит не допросную.
Мне нужен закрытый каменный зал без зеркал и без случайных ушей.
— Да, ваше величество.
— Каэл.
Берешь книгу двойных имен, реестр тканей и свиток о Марене.
Остальное — позже.
— Понял.
Я сама взяла портрет.
Почему?
Не знаю.
Наверное, потому что хотела показать его ему своими руками.
Хотела увидеть лицо дракона в тот момент, когда он поймет: дочь выросла рядом с женщиной из его прошлого, о которой он, возможно, уже давно забыл или заставил себя не помнить.
А может, потому что это было честнее.
Боль должна иногда приходить именно от той руки, которая и так уже держит половину правды.
Когда мы выходили из серого дома, снег у моста пепла пошел гуще.