— Хорошо, — сказал он наконец. — Но в саду я не отойду от тебя ни на шаг.
Я усмехнулась.
— Очень плохая идея для мужчины, которого половина двора и так считает неспособным выбрать правильную дистанцию от женщин.
На этот раз его губы дрогнули.
Коротко.
Почти зло.
Почти живо.
— Тогда не отходи от меня ты.
Вот это уже было слишком.
Не потому, что сказано красиво.
А потому, что на секунду в этих словах не было ни трона, ни игры, ни приказа.
Только реальный страх потерять контроль над происходящим.
И — хуже — над мной.
Я отвела взгляд первой.
— Посмотрим, — сказала.
Но внутри уже знала:
завтра в зимнем саду кто-то попробует сделать ход.
И я пойду туда не как жертва.
Не как брошенная жена.
И даже не просто как снежная королева, которую рано списали.
Я пойду туда как человек, который наконец-то понял главное:
они уже перестали ждать, что я сломаюсь сама.
Значит, теперь они будут ломать меня руками.
Очень хорошо.
Пусть попробуют.
К утру весь дворец уже жил на два слоя.
Снаружи — как всегда.
Подача завтраков, доклады, обходы, ровные голоса, снежный свет в галереях, легкий звон посуды и шагов по камню. Мир, в котором власть любит притворяться распорядком.
Внутри — иначе.
Я чувствовала это почти кожей.
После нападения в моих покоях люди начали смотреть не просто с любопытством. С опаской. Те, кто знал больше, молчали слишком старательно. Те, кто знал меньше, шептались слишком быстро. Слух о том, что со служанкой королевы случилось несчастье, уже успел превратиться в несколько версий сразу: от обычного обморока до неудачного воровства. И только немногие понимали, что это был не сбой, а проверка границ.
Хорошо.
Пусть у каждого будет своя сказка.
Правда любит работать в тени чужих вымыслов.
Илина пришла в себя ближе к полудню.
Бледная, слабая, с мутным взглядом и тем самым выражением лица, которое бывает у человека, чей страх еще не догнал его целиком, но уже стоит на пороге. Я приказала никого к ней не пускать без моего разрешения и сама пришла к ней прежде, чем в сад начали стекаться гости.
Она попыталась подняться, увидев меня, и тут же застонала от боли в виске.
— Лежи, — сказала я. — Не геройствуй. В этом дворце на героизм слишком плохие расценки.
Уголки ее губ дрогнули. Хорошо. Значит, сознание ясное.
Я села рядом.
— Что ты помнишь?
Илина нахмурилась.
Медленно.
С усилием.
— Я… была в гостиной.
Проверяла свечи перед вечером.
Потом… кто-то постучал. Я подумала, это вы вернулись раньше.
Открыла…
И все.
— Мужчина? Женщина?
Она закрыла глаза, пытаясь вытянуть из тумана хоть что-то.
— Не знаю.