И понемногу, миллиметр за миллиметром, бешено крутящаяся энергия начала замедляться. Ее хаотичные всплески стали упорядочиваться. Багровый свет угас, сменившись ровным золотистым сиянием, пронизанным темными, как ночь, прожилками. Я вправлял себе душу, как кость.
Боль отступила. Клыки исчезли. Пламя в глазах погасло. Я лежал на камне, обливаясь потом, дрожа от напряжения, но… целый. И невероятно, невыразимо сильный. Такой мощи я не чувствовал со времен битвы на Грани Миров. Источник внутри меня гудел, как натянутая тетива, готовый выпустить стрелу, способную пронзить само солнце.
Я медленно поднялся на локте. Коловрат все так же стоял надо мной, но его нож был уже убран.
Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Тишина между нами была красноречивее любых слов.
И тогда этот «медведь» сделал нечто, чего не делал, наверное, лет сто.
Он опустился на одно колено. Его исполинская фигура склонилась передо мной. Он поднял голову, и его глаза, всегда полные льда и ярости, теперь смотрели на меня с безоговорочным, животным признанием.
— Мои пращуры… — его голос был хриплым, но чистым, как горный ручей. — Они всегда мечтали об этом дне. Дне, когда угроза будет не просто сдержана, а повержена. И вот… он наступил.
Он склонил голову еще ниже.
— Отныне я признаю тебя, Николай Соболев. Ты — мой Царь! А я… — он выпрямился, и его взгляд стал твердым, как сибирская сталь, — я твой слуга. С тобой — хоть в ад!
Я встал на ноги, чувствуя, как по моим жилам течет не только моя кровь, но и кровь поверженного божества. Я положил руку на его плечо.
— Встань, Олег. Ты друг мне! Ад мы, может, и посетим. Но сперва предстоит одна небольшая война.
Он поднялся, и на его лице расплылась настоящая волчья ухмылка.
— С войны, царь, обычно все и начинается.
«В одном колесе тридцать спиц, но пользуются колесницей из-за пустоты между ними. Вазы делают из глины, но пользуются пустотой в вазе. В доме пробивают окна и двери, но пользуются пустотой в доме. Вот это польза бытия и небытия.»
Лао Цзы
Тайга куталась в молчание, будто старушка — в шаль. Но не в том смысле, что в ней не было звуков — ветер шелестел хвоей, где-то далеко потрескивал первый лед, — а в том, что все эти звуки были лишены смысла. Как шум в ушах. Я шагал по тропе за Коловратом, и внутри у меня было то же самое — настойчивый, белый шум бесчувствия.
Победа над Спящим не принесла вожделенного триумфа. Она оставила после себя вакуум. Я пытался насильно вдохнуть в него жизнь, как кузнечные мехи пытаются раздуть остывший горн.
Я вызвал в памяти момент, когда клинок из тьмы отсек часть моей души. Боль была записана в нервных окончаниях памятью тела, но сама ярость, пьянящий адреналин возмездия — исчезли. Словно кто-то вырезал эти иллюстрации из книги, оставив только послесловие: «Нанесен ответный удар».