— На хорошей доске я бы сыграл хорошо, а так одно баловство!
Дуня удивленно приподняла брови, считая такую реакцию на проигрыш не просто детской, а унизительной для самого грубияна. Но неожиданно брюзгливую претензию поддержал литовский боярин:
— Насколько я помню эту доску с фигурками сделали где-то на севере. Признаться, до этого я думал, что там живут одни дикари.
— На севере? — переспросил шведский посол.
— Я говорю о побережье Белого моря, уважаемый, — с удовольствием пояснил литовец. — Народ, живущий там называет себя поморами. Сущие варвары.
— Дикари, — поддакнул кто-то ещё и все согласно закивали. Даже новгородцы не возражали против таких эпитетов.
Мотина счастливая улыбка растаяла, но до девочки победительницы никому не было дела. Разве что боярич Захар стоял и сжимал кулаки, но Матрёну никто не обижал, не оскорблял… её просто не замечали.
Евдокия подошла к шахматной доске, чтобы поближе рассмотреть фигурки. Всё было сделано из камня. Она взяла пешку, потом коня, офицера, ладью… Каждая фигурка была тщательно отполирована, а гладкость доски была феноменальной.
— Грубая работа, — раздалось рядом с ней.
Дуня повернула голову, чтобы посмотреть, кто ещё решил подквакнуть старосте. Новой лягушкой оказался симпатичный поляк. Его молодость, мужественное лицо, красивая одежда, производили приятное впечатления, а вот холодный взгляд и неприязненно кривящиеся губы отталкивали.
Евдокия успела заметить, что поляк на мгновение остановил взгляд на литовском боярине Олехно Судимонтовиче и во взгляде его появилась злая решительность. Он вальяжно развернулся к Моте, и Дуня почувствовала, что сейчас пан скажет ей гадость, а за неё заступится боярич. Чем это все закончится трудно сказать, но вряд ли добром. Понимая, что не успевает понять, что вообще здесь происходит, Дуня решила перехватить инициативу. Одновременно с поляком она сделала шаг к Моте, прикрыла её от его взгляда и сразу громко произнесла:
— Мастер, сделавший эти фигурки, гениален! — сказала и подняла вверх коня. Добивших внимания, продолжила: — Ни одного лишнего росчерка, но мы безошибочно пониманием чин каждой фигурки. Это искусство, как любое другое.
— О, боярышня, слишком юна и мало видела, чтобы понимать настоящее искусство! — возразил Евдокие Олехно Судимонтович и ему тут же поддакнул бородач:
— Надо немало времени прожить среди истинных предметов искусства, чтобы понимать его.
Евдокия снисходительно рассмеялась, вызвав у всех удивление. Они не поняли, что она перехватила у них инициативу. Теперь осталось дать им поглубже увязнуть в рассуждениях об искусстве и в этом плане её порадовал Фиораванти: