— Сеньорита, такие шедевры, — итальянец потряс в руке пешкой, — может сделать каждый! А значит, это не искусство. Мне жаль тебя огорчать, но правда дороже.
— Какое поистине масштабное заблуждение! — трагично воскликнула Дуня. — И я докажу это!
— Как же паночка сможет это доказать? — издевательски спросил поляк.
Евдокия посмотрела на него, потом на итальянца и объявила во всеуслышание:
— Через три дня я принесу сюда очень простой предмет, но сделать его можно только руками настоящего мастера, и этот предмет будет идеален. Более того, каждый из вас захочет подержать его в руке и купить, но стоимость его будет велика, так что готовьте ваши денежки, паны-бояре!
Дуня слегка склонила голову на прощание и направилась к выходу, краем глаза замечая, как Мотька одаривает общество высокомерным взглядом и следует за ней.
— Дусенька, что ты придумала? Дусь! Скажи мне! Ой, Дусь, а ты видела, как я победила? А рожи их видела? А ты слышала, что они говорили? Разве так можно? У меня у Белого моря мамин дядька живёт, и он не дикарь! Там очень хорошие люди живут! Дусь, что ты молчишь? Или ты… ой! Дусенька, а ты уже придумала что-то или просто так сказала?
— Мотька, я же тыщу раз просила не называть меня Дусей!
— Прости, Дунечка, я случайно. Ты же меня знаешь, я бы никогда, если бы в голове всё не путалось!
— Знаю, — вяло отмахнулась Дуня и посмотрела на взволнованную боярыню Авдотью Захарьевну. Даже в тёмном возке было видно, как горят её щеки.
— Евдокия, прости, мой недосмотр, — повинилась женщина. — Не успела предупредить тебя о Селифонтове! Он староста Федорковской улицы на Торговой стороне, и он человек Марфы Борецкой.
Дуня из вежливости кивнула: главное про бородача она уже поняла, а пояснения про улицы ей ни о чём не говорили.
Конечно, она знала, что Новгород расположился с двух сторон реки и каждая сторона получила прозвание. Но Новгород делился не только на стороны, а ещё на пять частей, прозванные концами. Концы делились на сотни, а сотни на улицы. Каждая улица выбирала своего старосту, так же свой староста был у сотни и всего конца.
Очень понятная система учёта и контроля, и московскому князю она нравилась. А вот дальше была особенность. Старосты проводили голосование на местах по разным вопросам, а потом шли в центр, чтобы засесть всем советом господ и обсудить волю народа.
Это и есть вече. Всё культурно и почти по-домашнему, без многотысячного столпотворения.
Настоящая политическая борьба разворачивалась внутри совета господ, а это три сотни человек. И конечно же, собирались полным составом не по всякому вопросу.