— Куда это ты намылился, боярич? — Матрёшка возникла в дверях моей комнаты словно из-под земли, скрестила руки на пышной груди.
На ней был передник, перепачканный мукой — верный признак того, что на ужин будут её фирменные пирожки с капустой. Узнала, что я их обожаю и давай стряпать, как оглашенная. Уже третий день подряд моё утро начинается не с похода в туалет, а с запаха сдобы возле кровати. Да ещё и вечером достается.
Но сегодня я решил не падать в объятия обжорства, а заняться собой. Раны подзажили, спасибо родовому лекарю. Рёбра не беспокоили, так что можно и на тренировку.
— Пробежаться, Матрён, — я затянул шнурки на кроссовках. — Ноги размять. Засиделся я что-то в четырёх стенах.
Её брови взлетели вверх, образуя две удивленные дуги.
— Пробежаться⁈ Да ты с ума сошел, Елисей Святославович! Тебе лекарь что велел? Покой! А ты — бежать! Да у тебя швы разойдутся! Рёбрышки снова один за другой зайдут!
Я улыбнулся. Её забота была искренней, почти материнской. Вот жеж, самой всего пятнадцать, а ведёт себя как моя сиделка. Нет, она сидела рядом, когда я валялся в беспамятстве, но эта забота не должна перерастать в гиперопеку, а то скоро и в туалет одному не сходить!
— Не разойдутся. Я трусцой по парку пробегусь да и обратно. Я должен понять, на что тело способно. Сидя в постели, этого не выяснить. И да, не надо со мной бежать! Я и один справлюсь!
Она покачала головой, но спорить не стала. Знала, что бесполезно. Лишь проворчала себе под нос что-то про «шило в одном месте». Да пусть ворчит, лишь бы в кофе от огорчения не плевала — не люблю с пенкой.
Почему отказал ей? Да потому что если не справлюсь, то не хочется, чтобы кто-то увидел мою слабость. Да и не хочется постоянно ловить озабоченные взгляды — не сдохнет ли сейчас боярич, не упадёт ли в крапиву и не забьётся ли в падучей?
Ну её на фиг. Лучше один пробегусь. Разомнусь, в самом деле.
Три дня. Три дня я пролежал пластом, ощущая себя хрустальной вазой, которую склеили на скорую руку после падения с пятого этажа. Доктор Василий Пантелеич, старый ворчун с руками пианиста и душой полевого хирурга, отпаивал меня отварами, которые на вкус напоминали смесь болотной жижи и гнилых грибов, обёртывал вонючими повязками, и строго-настрого запретил вставать.
Матрёшка вторила ему, подсовывала куриный бульон и стращала рассказами о смещении рёбер, которое непременно случится, если я сделаю хоть одно лишнее движение. Да если даже неудачно пукну, то вообще произойдёт «инфаркт Микарда с вот таким рубцом!»