Я удивленно развернулся к нему.
Вот уж от кого не ожидал!..
Нергал хмыкнул. Смерил взглядом Оракула.
— Что, ты тоже считаешь, что я мордой лица не вышел, чтобы бессмертных судить?
— Нет. Просто это твое предложение — настоящий ящик Пандоры, который нельзя открывать. И если бы ты не был так сильно увлечен эмоциональным желанием вмешаться в нынешний ход событий, то сам никогда бы не вынес подобное предложение на обсуждение…— Тут Оракул наконец-то поднял глаза от столешницы. Но не на своего собеседника, а на меня. — В случае, если власть Нергала нести возмездие распространится на богов, под угрозой окажется сам факт существования бессмертных. Как летописец вселенной заявляю, что из всех богов, присутствующих на этом собрании, ни один не может считаться неуязвимым для воздаяния. Включая меня. И даже самого Нергала. Мы слишком давно живем на свете. И то понимание добра и зла, которым все привычно пользуются сейчас, создавалось столетиями ошибок и переосмысления. Ни один не безгрешен.
Тут за нашими спинами зашевелился Сотот. Его многочисленные глаза перестали хаотично дергаться и вполне осмысленно уставились в одном направлении — по крайней мере, те, что я мог видеть.
— Решение принято, — заявил великий зодчий. — Зевсу — тысячелетие в Тартаре. Остальным — амнистия. Переходим к следующему вопросу…
У меня рефлекторно руки сжались в кулаки.
Как так? Что значит «переходим к следующему вопросу»? Эребу что, снова сказочно повезло и он неуязвимым остался⁈ Да у него моя Демка в руках, лупоглазая ты сволочь!
Ударив кулаком по столу, я встал.
— Возражаю!
Я собирался сказать это спокойно, но мой голос взорвался, как подтаявший лед на реке после долгой зимы.
Теперь все смотрели на меня.
— Возражаю, — уже тише повторил я. — Потому что амнистия сделает невиновным моего врага Эреба, похитившего богиню Деметру. Я — против!
Сотот пошевелил глазными яблоками.
— И какое это имеет значение? — пророкотал он с таким искренним недоумением, что мне захотелось заехать ему с ноги в какую-нибудь лупоглазую окружность.
— Хочешь сказать, мое мнение ничего не стоит? — спросил я.
— Именно так, человечек, — невозмутимо отозвался Сотот.
Ах ты неблагодарная сволочь!
— А то, что я сделал для тебя и для твоего брата — не учитывается? — с трудом сдерживая ярость, поинтересовался я. — Ведь если бы не моя отчаянная дурость, то ни тебя, ни его здесь бы сейчас не было!
— Трава — растет, а ветер — веет, — отозвался великий зодчий. — Ты тоже сделал то, что должен был. Какое это имеет значение? — повторил он свой вопрос. — Сядь, мальчик. Сейчас говорят боги.