Дверь в залу осторожно приотворилась, адъютант Жюнно осторожно заглянул внутрь, оценивающе впившись глазами в своего патрона. Он-то прекрасно знал его бешеный темперамент, особенно обострившийся после того, как генералу пришлось от понятной и близкой военной службы уйти в политические дрязги, где сам черт ногу сломит.
С одного взгляда офицеру стало понятно: консул вне себя от ярости Он схватил письмо и снова прочёл его, как будто надеясь, что первый раз ошибся. Но нет, слова были такими же оскорбительными. Вильгельм, по сути, обвинял Францию в агрессии и требовал немедленного вывода войск, угрожая «последствиями».
— Сын шлюхи! — заорал Жубер, в бешенстве разорвал бумагу в клочки, швырнул их в ближайшей статуе и стремительно вскочил с кресла, зашагав по зале. Адъютант, увидев выражение его лица, счел за благо ретироваться и подождать развития событий за дверьми.
Сначала военный консул яростно метался по комнате, будто тигр в клетке, отшвыривая ботфортами неудачно подвернувшиеся лионские стулья. Затем, немного угомонившись, генерал подошел к статуе — той самой, в которую он швырнул клочки послания бундеспрезидента Вильгельма. По странному стечению обстоятельств, это оказалась ростовая фигура бога войны Марса — все, как положено, в шлеме, с мечом и львиной шкуре на мускулистом обнаженном торсе. Клочки бумаги покорно лежали у ног грозного воителя. Несмотря на душивший его гнев, Жубер не мог не отметить символизма ситуации.
— Это война, — прошептал консул. — Они сами её хотят! Жюнно! — последнее слово он выкрикнул так, чтобы адъютант смог его услышать из-за тяжелых позолоченных дворцовых дверей.
Офицер немедленно ступил внутрь, и, отдав честь, вытянулся перед дрожавшим от гнева консулом.
— Прежде всего, возьмите это — Жубер мрачно ткнул пальцем в клочки документа — и склейте все вместе. Завтра я представлю эту бумагу Совету Старейшин. Второе — оповестите Совет, что я выступлю перед ним завтра в десять!
— А консул-электор? — осторожно осведомился Жюнно.
Жубер скривился, как от зубной боли. То обстоятельство, что Сийес провел его, как мальчишку, захапав себе много больше власти и полномочий, страшно раздражало самолюбивого генерала.
— Оповестите и его, разумеется.
На следующий день в зале Совета Старейшин царило напряжение. Военный консул Жубер, разодетый как павлин, в пышном, шитом золотом парадном мундире, при сабле и орденах, стремительно вошёл в зал в сопровождении своих адъютантов и быстрым, нервическим шагом взбежал на трибуну. В руках он держал то самое письмо; глаза его горели, а налитый металлом голос звучал громко и чётко, как будто он находился не среди почтенных законодателей, а в своей штаб-квартире.