— Загоним, Миша, и спросим, языки я развязывать умею, — успокаивал меня Дядя Вася.
Увы, с поспрашивать все было совсем непросто — время уходило, мы могли не успеть перехватить убийцу, и он легко скроется на балканских просторах.
Андраши высадил меня в Месемврии, в этом уютной каменном городке на полуострове с таким количеством древних церквей, что казалось их больше, чем торговых лавок. Отсюда было ближе всего до Филиппополя и меньше волокиты с властями. На прощание молодой граф, облачившись, как на похороны, в черный доломан из муар-антик и в черный же ментик в накидку, снова принялся клясться и божиться в непричастности Австро-Венгрии к случившемуся, но без прежнего огонька. В его глазах поселились растерянность и какой-то затаенный вопрос. Его он не задал из уважения к моему горю или из опасения, что взорвусь, а я не стал выспрашивать — голова была занята предстоящей охотой.
В Месемврии жили исключительно греки, и никто из них не горел желанием отвезти меня внутрь Болгарии. Они боялись, на дорогах было небезопасно. Отношения между бывшими подданными Османской империи в Румелии менялись на глазах. Мне рассказали, что часты случаи нападения осмелевших болгар на турецкие деревни, а грекам откровенно стали намекать, что пора с вещами на выход, в Грецию. Отношения с Сербией ухудшались день ото дня — болгары явно готовились к вооруженному противостоянию, а наши офицеры создавали с нуля их армию и готовили ее к войне. С превеликим трудом я разжился коляской, запряженной убогой клячей, она довезла меня до ближайшего русского гарнизона, охранявшего складочный пункт провианта.
Майор-комендант рассказал мне известные на сегодняшний подробности случившейся трагедии.
Мама занималась эвакуацией русских госпиталей из Румелии. Они, разбросанные по широкой линии перед Балканами, нуждались в постоянном присмотре и помощи. Поэтому матушка, выбрав местом проживания Филиппополь, где размещалось ныне упраздненное «Временное русское управление Болгарией», часто совершала разъезды. Ее авторитет среди болгар был настолько высок, что никто даже не подумал о необходимости дать ей казачий конвой. Это ее и сгубило.
Три недели назад в ее доме появился Узатис в форме русского капитана. Он имел наглость представиться моим бывшим ординарцем, вызвался сопроводить маму в одной из поездок. Выехали небольшой компанией, ближе к ночи, чтобы избежать жары. В фаэтоне была Ольга Николаевна со своей компаньонкой Катей, невзрачной субтильной девицей лет тридцати, кучер-болгарин и унтер Иванов, мамин телохранитель, Узатис — верхом на лошади. Через полверсты от Филиппополя, у небольшого моста через приток Марицы, на полпути между казармами на окраине города и военным лагерем, из кустов выскочила четверка черногорцев с криком «Стой!». Они набросились на кучера, потащили его с козел, он в свою очередь, уцепившись за Иванова, сдернул его с места. Это и спасло унтера — подскочивший Узатис, свесившись с лошади, ударил его кавказской шашкой, целя в голову, но лишь разворотил руку до кости. На земле телохранителя пырнули кинжалом черногорцы и, посчитав его мертвым, бросились догонять удиравшего болгарина. Узатис принялся рубить женщин под их истошные крики и стоны.