— Ну вот, — сказал генерал тихо. — Теперь у нас не подозрение. Теперь у нас конкретный человек.
— И очень плохой человек, — ответил я.
— Не в морали дело. В функции.
Я сел, раскрыл чистый лист и начал писать уже не предварительную схему, а первую настоящую рабочую сводку. Без фамилии в первом абзаце. Только сухая констотация факта, годная для центра, для шифровальщиков, для учета, для Красовникова и для тех нескольких людей в Москве, которым еще предстоит понять, что англичане годами сидели на нашей шее, запустив свои руки во внутренние карманы.
Измайлов молча перечитал написанное у меня через плечо и сказал:
— Первый абзац короче. Убери лишнее. Дай сам факт, уровень угрозы и необходимость немедленного приема следующего пакета.
— Понял.
— И еще одно. Когда дойдем до фамилии, ни капли торжества. В Москве такое читают плохо. Там сначала будет злость, потом ступор, потом попытка не поверить.
— Ясно.
— Работай.
Я переписал начало, вычеркнул две слишком умные формулировки, ужал третью и только после этого почувствовал, что получилось как надо.
Красовников прилетел в Гавану к вечеру, вымотанный дорогой, злой на неожиданную срочность и вместе с тем собранный до предела. Председатель выдернул его из кабинета почти без подготовки, дав всего несколько часов на сборы и произнес ту редкую формулу, после которой у людей из его круга лицо обычно деревенеет: лететь лично, забрать весь материал по «Овации», ознакомиться на месте, решение по дальнейшему ходу готовить сразу, без обычной переписки и без длинной цепочки допусков. В аэропорту имени Хосе Марти воздух встретил его влажным жаром, керосиновым духом и далеким гулом ночного города. Я увидел его уже у машины. Он шел быстро, без суеты, в светлом костюме, слегка помятом после перелета, с тонким портфелем в руке и с тем выражением лица, которое бывает у людей, успевших в дороге мысленно просчитать десять вариантов беды и теперь готовых принять одиннадцатый.
— Долго ждали? — спросил он, едва я захлопнул дверцу.
— Минут двадцать, — ответил я. — Генерал решил не тащить тебя сразу в центр. Сначала каса, душ, кофе, потом работа.
— Душ переживет, — сухо сказал он. — Кофе тоже. Работа важнее.
— Жанна Михайловна велела сначала доставить вас к ней на касу.
Он впервые за весь вечер он чуть смягчился.
— Как говорится: «чего хочет женщина, того хочет бог».
Измайлов встретил нас на террасе, уже переодетый после службы, в легкой рубашке с закатанными рукавами. На столе стояли три чашки, бутылка воды в ведерке со льдом, пепельница и тонкая папка без подписей. Инна и Жанна Михайловна были в дальней части дома, занимались своими делами и в нашу сторону даже не смотрели. Мы сели молча. Несколько секунд над столом стоял только шелест листвы да глухое стрекотание цикад за перилами в саду. Красовников взял чашку, сделал глоток и сразу поставил ее обратно.