— Да, — ответил я. — Сначала он запускает литографию. Потом производит механическую часть линии под лопатки. Потом становится точнее и умнее сам. Потом дает ремонтную технологию. И только потом начинает размножаться в интересах страны.
— Хорошая перспектива, — сказал генерал. — Очень хорошая. И в ней нет ни одной лишней ступеньки.
«Программа утверждена как базовая», — сообщил «Помощник». «Расчетные сроки будут уточняться по ходу монтажа литографии и по реальной загрузке комплекса».
«Надзор за очередностью, ресурсами и контрольными точками принимаю», — добавил «Друг». «Отклонения по срокам и по качеству будут отмечаться сразу».
Я посмотрел на экран и усмехнулся.
— Видишь? Один план придумал, второй уже готов бить нас по рукам, если начнем умничать не по делу.
— И это мне как раз нравится, — сказал Измайлов. — Потому что самая большая беда таких схем — размечтаться о пряниках и забыть, что первую гайку еще никто не выточил.
— Первую гайку выточим, — ответил я. — А за ней пойдет и все остальное.
Генерал поднялся, подошел к столу и еще раз посмотрел на пять блоков.
— И отдельно пометь: до пятой очереди не дергаться. Пусть сначала станок отработает право на собственное потомство.
— Уже делаю, — сказал я.
Пока шла вся эта нелегкая эпопея со станком Toshiba, с его арендой, потом доработкой, с запуском на подлодке литографии и с наладкой роботизированной линии для лопаток для завода Empresa Militar Industrial «Yuri Gagarin» (Военно-промышленное предприятие «Юрий Гагарин») в Сан-Антонио-де-лос-Баньос, я все чаще ловил себя на странном ощущении раздвоенного времени.
С одной стороны, под руками уже скрипела, жужжала, нагревалась и выправлялось новое промышленное направление. С другой стороны, где-то далеко, в Лондоне, в старых архивных помещениях MI-6, наши «Мухи» продолжали выгрызать из пыли и картона то, ради чего весь этот сыр-бор вообще начинался.
Я сидел в кабинете при центре радиоперехвата, листал очередную сводку от «Друга» по калибровке приводов и понимал, что мысленно все равно жду только одного. Имя. Лицо. Должность. Не тень, не псевдоним, не красивую гипотезу Красовникова, а проверенные данные на конкретного живого человека, который годами продавал англичанам нашу кровь, аккуратно, методично, с сухой усмешкой, думая что он самый умный.
Измайлов вошел без стука, с папкой под мышкой. Ни злости, ни радости, ни лишнего напряжения на лице, только плотная внутренняя работа. Он положил папку на стол, отодвинул в сторону мою распечатку по Kongsberg и спросил:
— По станку что нового?