— Мне тоже.
— Но что поделать, родительское право. Придется смириться.
— Смириться? — я вскидываю голову, выпутываясь из кольца ее рук. — Тань, ты же видела этого мальчика. Ты видела, как он двигается? Как у него горят глаза? А этот… этот самодур хочет пресечь все на корню. Это просто несправедливо!
Таня не спорит, лишь понимающе кивает. Что тут еще сказать?
Весь вечер я нарезаю круги по своей квартире, словно тигр в клетке. Взгляд снова и снова цепляется за полки с многочисленными кубками и медалями. За фотографию, где я, еще совсем юная девочка, стою у станка, выполняя упражнение, с сияющими от счастья глазами. Сколько таких, как Клим Ломакин, я повидала на своем пути? Сколько раз слышала эти и многие другие, порой нелепые и смехотворные, аргументы? Но никогда это так сильно не задевало меня за живое.
Было в его словах, его гневе, нечто такое… Очень-очень личное.
Может дело не только в предрассудках? Может им движет что-то другое. Что-то… болезненное, пугающее, триггерное.
«Он упадет, получит травму, а вы возьметесь за следующего…» — в памяти всплывают его слова. И звучат они до боли знакомо.
Уж кому, как не мне знать все о травмах и преждевременном списание в утиль?
На следующее утро я просыпаюсь с тяжелым камнем на сердце. Иду на работу без всякого энтузиазма. А точно в половине второго за стеклом снова вижу его.
Ярик.
Стоит, как обычно, на том же месте. Но в его позе больше нет прежней настороженности.
Заметив меня, он едва заметно улыбается и кивает в знак приветствия. Сердце пропускает удар. Это вот ему я сейчас должна сказать чтобы больше не приходил?
— Привет, Ярик. – здороваюсь я, выйдя к нему на улицу.
— Здравствуйте.
— Ярик, — я присаживаюсь перед ним на корточки. – Вчера ко мне приходил твой папа… — и по тому, как мальчик испуганно распахивает глаза, я понимаю, что он об этом не знал. Строгий папа не удосужился провести беседу с сыном? Я тяжело вздыхаю. – Ярик, он… он пока против. Но знаешь… — я делаю последнюю, отчаянную попытку. — Может быть, мы можем поговорить с твоей мамой?
Ярик мгновенно меняется в лице. Его взгляд гаснет, а плечи опускаются. Он смотрит куда-то мимо меня, в пустоту.
— У меня нет мамы, — говорит он тихо и ровно, без всякой интонации, и, пока я судорожно хватаю ртом воздух, оглушённая новой информацией, добавляет: — Папа, наверное, прав. Мне не стоит заниматься танцами.
Клим.
Переворачиваю очередной блинчик на сковородке, стараясь, чтобы он получился идеально золотистым, как любит Ярик.
Сегодня я взял день работы на удаленке, чтобы побыть рядом с сыном, отвести его в школу, забрать после и может быть куда-нибудь сходить. Поймать последние теплые деньки и немного развеяться.