Осматривая самую тяжёлую часть в вертолёте, бортовой техник постоянно ругался, возмущался и был очень расстроен.
— Серёга, чего он сказал? — спросил Костя, который уже снял верхнюю одежду и сидел на ступеньках лестницы в грузовую кабину.
— Пока что ничего хорошего, — ответил я.
После ещё пары минут осмотра вертолёта стало понятно, что мы ещё и без связи. У экипажа никак не получалось включить потребители энергии. Бортовой техник продолжал отборно ругаться, когда я его спрашивал наши перспективы.
— Есть прогресс, Сергей? — спросил Гусько.
— Мат перевести не смогу. В целом мы уже никуда не полетим, — ответил я, опираясь на фюзеляж вертолёта.
— Доложить хоть успели? — спросил Штыков, который отходил к деревьям, чтобы справить нужду.
— Мигель, ты успел доложить? — повторил я вопрос командиру вертолёта.
— Конечно. «Бедствие» даже включил, — спокойно ответил он. — Только ответа я не услышал.
Ещё лучше! Не факт, что о нашей аварийной посадке вообще знают. Остаётся только надеяться, что в Лубанго будут действовать согласно данной ситуации. В таком случае в Анголе предусмотрен следующий порядок: если вертолёт или самолёт не прибыл через час в назначенный пункт, то организуются поиски.
Вот только к тому времени, когда это время выйдет, будет уже ночь. А в тёмное время здесь никто искать не будет.
— Тогда продолжаем спать, — сонно пробормотал Гусько, переворачиваясь на скамье в кабине.
— Запасы у нас есть. Даже выпить кое-что, — улыбнулся Костян, раскрывая вещмешок.
Пожалуй, голодная смерть нам не грозит. А завтра уж нас должны будут найти.
— Ого! А тут и ужи есть! — воскликнул Штыков, направившийся к большому валуну.
На нём извивалась змея с необычным цветом чешуи.
— Ты смотри какая⁈ — радостно говорил Штыков. — Никогда такой не видел.
— Николаич, это кобра, — сказал я ему, заметив змею, и пошёл к Штыкову. — Она ядовита и плюёт.
— Не умничай, — сказал подполковник и наклонился к змее.
Это была самая настоящая мозамбикская кобра. Окраска оливково-коричневого цвета, края каждой чешуйки — чёрные. И сейчас она поднимает свою закруглённую морду.
— Да ладно тебе, Родин. Это ведь уж, — со спины говорил мне Ренатов, но это был не уж.
— Николаич, отойди от неё подальше! — крикнул я, но было уже поздно.
Змея раскрыла капюшон и приоткрыла пасть. Как в замедленной съёмке, я увидел вылетающие капли яда прямо в глаза улыбающегося Штыкова.
— Ааа! Как больно! — закричал Валентин Николаевич.
Он упал на землю и стал кататься во все стороны, поднимая пыль и держась за глаза.
— Воды! Живее! — крикнул я, когда упал на Николаевича, пытаясь его успокоить. — Не трогай глаза! Сейчас промоем.